1. /
  2. Аскетика
  3. /
  4. Свт. Феофан Затворник. Созерцание...

Свт. Феофан Затворник. Созерцание и размышление

Записи и мгновенные откровения святого затворника Феофана

Оглавление:
СИЖУ И ДУМАЮ.
АЛЬФА И ОМЕГА.
ОБНОВЛЕНИЕ МИРА.
СУДЬБЫ МИРА.
НЕПОСТИЖИМОЕ В ОБНОВЛЕНИИ МИРА.
РАДОСТЬ ЖИЗНИ.
ТОЖ НА ТОЖ И ВЫХОДИТ.
ЖАЖДА И ИСТОЧНИКИ.
ЯЗЫК СТРАСТЕЙ.
ОШИБКА В СЧЕТЕ.
СМЯТЕНИЕ И МИР ДУШИ.
ТАИНСТВО РЕЛИГИИ.
КТО ИМЕЕТ БОГА СВОИМ БОГОМ?
КАК СПАСТИСЬ?
ЛЮДИ, ИМЖЕ БОГ — ЧРЕВО.
ВСЕ ИЩУТ.
ЧТО МОЖЕТ ОЖИВИТЬ ЧЕЛОВЕКА?
В ЧЕМ СУЩНОСТЬ ХРИСТИАНСТВА?
УМ ПРАВОСЛАВНЫЙ И УМ НЕМЕЦКИЙ.
НОВАЯ ЯЗВА.
НИКТОЖЕ ПРИИДЕТ КО ОТЦУ, ТОКМО МНОЮ (Ин.14:6)
ЧИНОПОСЛЕДОВАНИЯ.
ЦАРСТВО ХРИСТОВО.
ЕСТЕСТВЕННАЯ ВЕРА.
ЛОГИКА СОБЫТИЙ.
БОРЬБА ЗА ДУШИ.
СКОРБИ.
ВЕРА И ЗНАНИЕ.
НЕВИДИМАЯ БОРЬБА.
НЕСОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ НАУКИ.
ЧУВСТВО ВЕРЫ.
СОЗЕРЦАНИЕ И ДЕЯНИЕ.
НЕ ТРУБИ ПРЕД СОБОЮ.
ИСТИННАЯ СВОБОДА.
РОЖДЕСТВО ХРИСТОВО.
САМОИСПЫТАНИЕ.
САМОИСПРАВЛЕНИЕ.
БЛАЖЕНИ МИЛОСТИВИИ (Мф.5:7)
ВОЦАРЕНИЕ ГОСПОДА ВНУТРЬ НАС.
ОБЛАСТЬ, ИСКЛЮЧАЮЩАЯ ПРОГРЕСС.
РОЖДЕННЫЙ ОТ БОГА, ГРЕХА НЕ ТВОРИТ (1Ин.3:9)
НЕОБХОДИМОСТЬ И СВОБОДА.
ЧИН ПРАВОСЛАВИЯ.
ПУСТЫННОЖИТЕЛЬСТВО В МИРЕ.
ТАЙНА БЛАГОДЕНСТВИЯ.
КРЕСТОНОШЕНИЕ.
ВОССТАНИЕ И ПАДЕНИЕ.
СТОЯНИЕ И ШЕСТВИЕ ВПЕРЕД В ХРИСТИАНСТВЕ.
ТРЕЗВЕНИЕ И БЛАГОРАССМОТРЕНИЕ.
УСТАВ ЦЕРКОВНЫЙ.
ДУХ ЖИЗНИ.
ТРИ РОДА ЖАЖДЫ.
ПРАВИЛО ВЕРЫ.
КАК НАДОБНО МОЛИТЬСЯ.
КАК ИДЕТ ДУХОВНАЯ ЖИЗНЬ.
УРОК ПРИ ГРОБЕ БЛИЖНЕГО.
СВЯТАЯ РУСЬ.
СОВРЕМЕННЫЕ УРОКИ.
ЖИЗНЬ В БОГЕ И С БОГОМ.
ЛЮБОВЬ — ВЕНЕЦ ЖИЗНИ ХРИСТИАНСКОЙ.
ЛЮБОВЬ К БОГУ.
КТО НАШ И КТО НЕ НАШ.
ПРОГРАММА ВОСПИТАНИЯ.
ИСПЫТАНИЕ ПИСАНИЙ.
НРАВСТВЕННЫЙ ПЕРЕЛОМ.
ОДНО ИЗ СРЕДСТВ ОБРАЩЕНИЯ К БОГУ.
МОНАШЕСТВО.
СТРАХ БОЖИЙ.
ВЕРА БЕЗ ДЕЛ МЕРТВА.
ДОБРЫЙ СОВЕТ.
СЛЕЗЫ.
ЖИЗНЬ ДЛЯ ОБЩЕСТВА.
ПУТЬ К ПОЗНАНИЮ ИСТИННОЙ ВЕРЫ.
РАЗНОСТЬ ВЕРОИСПОВЕДАНИЙ.
ВЕТШАНИЕ И ОБНОВЛЕНИЕ.
НЕОБХОДИМОСТЬ ПОСТОЯНСТВА В ЖИЗНИ ДУХОВНОЙ.
ВОЗЗВАНИЕ К САМИМ СЕБЕ.
ПРЕИМУЩЕСТВО СКОРБЕЙ ПРЕД УТЕХАМИ ЖИЗНИ.
ЦАРСТВО ХРИСТОВО И ЦАРСТВО МИРА СЕГО.
ДВА-ТРИ СЛОВА ПРОТИВ РАСКОЛЬНИКОВ.
ОБЛИЧИТЕЛЬНОЕ СЛОВО ПАСТЫРЯ.
ГДЕ КОНЕЦ УЧЕНИЮ ХРИСТИАНСКОМУ?.
СОВМЕСТНОСТЬ РАДОСТИ С СКОРБЯМИ.
ДЕЯТЕЛИ ВНУТРЕННЕЙ ЖИЗНИ.
ОБРАЗ И ПОДОБИЕ БОЖИЕ.
НЕДЕЛЯ СЫРОПУСТНАЯ.
УМЯГЧЕНИЕ СЕРДЦА.
ДЕТИ В ХРАМЕ БОЖИЕМ.
КАК СТОЯТЬ В ХРАМЕ БОЖИЕМ.
ПОХОТНАЯ СТРАСТЬ.
ДУХОВНАЯ РАДОСТЬ.
ЧТЕНИЕ ЕВАНГЕЛИЯ В ПЕРВЫЕ ТРИ ДНЯ СТРАСТНОЙ СЕДМИЦЫ.
ВОПРОС И ОТВЕТ.
ОТСТУПЛЕНИЕ В ПОСЛЕДНИЕ ДНИ МИРА.
ГЛАВНЕЙШИЕ СТУПЕНИ УМНОГО ВОСХОЖДЕНИЯ К БОГУ.
СОГЛАСИЕ ВНУТРЕННЕГО С ВНЕШНИМ.
РАДОСТЬ ХРИСТИАНИНА.
СОШЕСТВИЕ СВЯТОГО ДУХА.
КОНЧИНА МИРА.
ВИДЕНИЕ СТАРЦА.
ВЕРА И УЧРЕЖДЕНИЯ ВЕРЫ.
НЕСЕНИЕ КРЕСТА СВОЕГО.
МИЛОСТЫНЯ — СЕЯНИЕ.
ЖИЗНЬ РАСТЕНИЯ — ПОДОБИЕ ЖИЗНИ ДУХОВНОЙ.
ОБРАЗЧИКИ САТАНИНСТВА В УМЕ.
ПАМЯТОВАНИЕ СУДА БОЖИЯ.
ХИТРОСТЬ ЛУКАВОГО.
РАСПЯТИЕ ДУХОВНОЕ.
КОРЕННЫЕ СТИХИИ ЖИЗНИ РУССКОЙ.
УТЕШЕНИЕ В СКОРБИ.
САМОУМЕРЩВЛЕНИЕ.
ДУХОВНОЕ ВОСХОЖДЕНИЕ.
ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ.
СВОЙ КРЕСТ У КАЖДОГО ИЗ НАС.
РАБСТВО ГРЕХУ.
КРЕПОСТЬ ЦАРСТВ И ПРЕСТОЛОВ.
ОПРАВДАТЕЛЬНОЕ СЛОВО.
АДСКИЕ МУЧЕНИЯ.
НЕОБХОДИМОСТЬ РАЗЛИЧЕНИЯ ДУХОВ.
ВСЕ БОГУ И НИЧЕГО СЕБЕ.
ПРОЩЕНИЕ ОБИД.
СВЕТ ХРИСТОВ ПРОСВЕЩАЕТ ВСЕХ.
СВЯТОЙ ИОАНН БОГОСЛОВ — УЧИТЕЛЬ ВЕРЫ И ЛЮБВИ.
ЧТО ТЕПЕРЬ НАМ ДЕЛАТЬ?.
ВСЕ ХРИСТИАНСТВО В НЕСКОЛЬКИХ СЛОВАХ.
МОЛИТВА В ХРАМЕ.
ТРУД МОЛИТВЕННЫЙ.
АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ.
СВОД ПРОРОЧЕСТВ О ЛИЦЕ ГОСПОДА НАШЕГО ИИСУСА ХРИСТА.
НОВОСТИ ДЛЯ НОВОГО ГОДА.
МУДРОСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ И ПРОСТОТА ЕВАНГЕЛЬСКАЯ.
ДУХОВНОЕ ЕДИНЕНИЕ.
БЕДА ОТ ЛЖЕПРОРОК!
ХАРАКТЕР ПРОПОВЕДИ ЕВАНГЕЛЬСКОЙ.
ЖИТЕЙСКИЙ УРОК.
ВЕРНОСТЬ ОБЕТОВАНИЙ БОЖИИХ.
РАЗЛИЧИЕ ВЕТХОГО И НОВОГО ЗАВЕТА.
ЗНАЧЕНИЕ СМЕРТИ В ДОМОСТРОИТЕЛЬСТВЕ БОЖИЕМ.
БОГ ВЕКА СЕГО.
ОПРАВДАНИЕ.
ПОД КЛЯТВОЮ ЛИ МЫ ЗАКОНА?.
ЖИЗНЬ ДУХОМ.

    СИЖУ И ДУМАЮ
Как много значит радетельный, бодренный и внимательный помысл! Он и внутри, и вне поставляет в строй человека и научает все обращать во славу Божию. Рождается он вместе со страхом Божиим и вместе с ним растет. Чем выше жизнь, тем и он сильнее, но зато тем опаснее потерять его. И минутное ослабление его опасно, тем паче продолжительное. Потому-то и Господь сказал: всем глаголю: бдите. Помысл этот размножает труды и подвиги, с которыми соединено всегда большее или меньшее утомление. К чувству утомления всегда и прививается враг, чтоб подсечь ревность. «Видишь, — говорит, — сколько ты уж трудился; силы ослабели; дай себе льготу».
Желание льгот — первый враг трудов во спасение; оно обнимает душу и тело. Только склонись на этот помысл — тысячи голосов подымутся из души и тела с предъявлениями прав на льготы и послабление. Это есть уже состояние искушения, из которого не выйдешь без борьбы. Борись же и побори, ибо, склонившись на него, расстроишь порядки свои, внесешь смятение в мысли и чувства, охладеешь, остановишься. А после этого пойдут позывы страстные, и, если не опомнишься, пожалуй, впадешь в обычные грехи свои.
Основа труженическому во спасение житию есть терпение. Терпение, в истинном своем виде, не колеблется ни о чесомже из сопротивных. Подобие ему — железо закаленное, адамант, утес среди волн. Но чтоб оно стало таким, ему должна предшествовать смерть внутренняя, или умертвие всему, кроме Бога и Божественного. Как мертвый ничего не чувствует, так и этот ничего не чувствует из того, что бьет его совне. Начало этому умертвию полагается в самом обращении грешника. Как новорожденное дитя, оно слабо вначале и растет вместе с возрастанием исправного нрава. Вместе с его ростом растут труды, растет и терпение. Отсюда выходит, что терпение не вдруг становится адамантовым. Ему предшествует иногда продолжительный период возрастания, в котором терпение сопряжено с чувством боли, тяготы и скорби, более или менее живым. Тут они бывают болезненны. В этом состоянии оно есть болезненное умирание себе и всему тварному для Бога.
И терпение искушается позывом на льготы. Чтобы меньше было таких позывов, не надо браться вдруг за тяжелые подвиги, а начинать с малых мер и восходить к большим, по примеру того, как сделал святой Дорофей с Досифеем в отношении к пище. Но есть же и предел, выше которого заходить нельзя: не выдержит тело. Так в отношении ко всем потребностям тела. В удовлетворении всех их есть своя наименьшая мера. Закон подвига здесь таков: дойдя до сей последней меры, установись в ней, так чтоб с этой стороны не быть уже более беспокоимым, а затем все внимание и весь труд обрати на внутреннее.
Один старец говорил: «Бог дал, я сплю теперь, когда хочу и сколько хочу». То же бывает и в отношении к пище и питию. Тело — не враг. Поставь его в свой чин, и оно будет самым надежным тебе подружием.
Кто же враг? Плотоугодливый нрав, навык плоти угодие творить в похоти. Когда чего ни захочет плоть, то ей и дают без отказа, с придумыванием еще, как бы поусладительнее сделать удовольствие. В этом настроении плоть становится госпожою, а душа — рабою, очи которой в руку госпожи своей. От того-то и зло, что переставляются чины: плоть неразумная сама не умеет держать себя в порядке, а душа слова не смеет сказать в противность.
От чего разлив плотских утех и страстей? От услужливости души плотоугодливой. Телу самому этот разлив неестествен, и в животных мы его не видим. Это буйствует душа, стремления которой безмерны. Отвратившись от предметов, кои могут истинно ее удовлетворять, потому что совпадают своею безмерностию с ее стремлениями, и сочетавшись с плотскими утехами и в них чая обрести искомое благо, она раздвигает их естественные пределы все более и более, чтоб довести их до совпадения с безмерностию своих стремлений. Раздвигая сии пределы и в количестве, и в качестве, душа, в надежде почерпнуть здесь полноту блага, доходит до бешенства (мании) в своих плотоугодливых стремлениях и все же не находит искомого, а только расстраивает и себя, и тело: себя — потому, что не то делает себе, что должно; тело — потому, что для него положена во всем естественная мера, нарушение которой разрушительно для него.
Напрасно говорят, что подвижники враждебно относятся к своему телу. Они только поставляют его в свой чин и удовлетворение потребностей его — в свою меру, с подчинением, конечно, сей меры своим особым целям. Тело есть орудие души в выполнении его целей своего пребывания на земле. В орудие для сих же целей обращают они и удовлетворение телесных потребностей. Таким образом, поелику бдение развивает в душе спасительное умиление, то они сокращают сон, а нередко и совсем не дают себе спать; поелику чувства развлекают, то они пресекают прилив впечатлений на них уединением и прочее.

    АЛЬФА И ОМЕГА
О Господе Спасителе нашем, крестною смертию Своею спасшем нас, сказано, что Он есть Агнец, закланный от сложения мира (Апок.13:8). Следовательно, при сложении мира имелась в виду крестная смерть, или, иначе, сложение мира совершено по идее Креста. Если последующая история мира и, особенно, человека есть приведение в исполнение плана, лежавшего в основе сложения мира, то надобно сказать, что Крест Господень был целью для предшествовавшей ему истории и есть исходная точка для истории, последующей ему. Он есть движущая сила всех мировых событий, он же положит и конец течению временных событий. Когда явится знамение Сына Человеческого на небе, тогда тотчас суд, решение участи земнородных и начало новой жизни.

    ОБНОВЛЕНИЕ МИРА
Господь, по воскресении Своем явившись апостолам, сказал, что Ему дана всякая власть на небе и на земле (см. Мф.28:18). Значит, христианские начала вступили в управление миром, или восстановительные Божественные силы от лица Богочеловека начали свое действие во всей совокупности тварей, требовавших восстановления. Ощутила это тварь, предощутила имеющую развиться из сего свою свободу от суеты и стала воздыхать о том, как слышал боговдохновенный апостол (см. Рим.8:22). Восстановление это идет незримо для нашего слабого зрения, нам даже может казаться иное; но дело Божие идет не по нашим догадкам, а по своему плану. Придет срок, и явится обновленная тварь, когда никто того не чает. Не приходит Царствие Божие с усмотрением (заметным образом.- Ред.).

    СУДЬБЫ МИРА
В Апокалипсисе представлена книга судеб, запечатанная семью печатями, и слышен был голос: кто есть достоин разгнути книгу и разрешити печати ея? (Апок.5:2). Ответ был: Агнец Божий, то есть Господь Иисус Христос, распятый на кресте, Агнец открывает печать за печатью, и каждое открытие печати сопровождается новым рядом явлений (Апок.5:6). Это — образное изображение слова Господня: дадеся Ми всяка власть (Мф.28:18). События текут по мановению Господню, и, следовательно, все в видах Царства, Им основанного и хранимого. Как относятся такие или другие события к этой цели, мы разуметь не можем, разве малое нечто, да и то гадательно; но то несомненно, что все туда направлены. Нам не дано это разуметь потому, что мироправление не наше дело. Наше дело — спасение тем способом, какой открыт для нас Господом Богом, сюда и должна быть обращена вся наша забота. Как видимый мир — тайна, так и история событий — тайна; то и другое запечатано от нас. Смотри, изумляйся и величай непостижимый ум Божий, а свои решения составлять и теории строить — не лучше ли остановиться? В этом будет больше разума, чем в построении произвольных теорий.

    НЕПОСТИЖИМОЕ В ОБНОВЛЕНИИ МИРА
Есть мысль у апостола, что Господь царствует, да покорятся под ноги Его все враги Его. Когда же все они покорятся, тогда и Сам Сын покорится Покоршему Ему всяческая, и будет Бог всяческая во всех (1Кор.15:28).
Здесь говорится о Господе как Богочеловеке, Восстановителе падшего и Спасителе погибшего, указывается некая черта из имеющего быть обновления мира, но в чем существо ее — непостижимо. Непостижимо — в чем будет состоять это покорение Сына, Который и теперь творит все по воле Отца и по единосущию с Ним иначе творить не может. Непостижимо и то, что такое: будет Бог всяческая во всех. Это, без сомнения, предполагает всеобъемлющую светлость благобытия всех тварей. Восхитительно отрадная мысль!
Но как же ад? Что ж силы-то нечистые и бедные осужденные грешники? Святой Златоуст говорит, что они будут на окраинах мира, за чертою того мира, в котором Бог будет всяческая во всех. И там будет Бог, но только могуществом и правдою, а здесь и облаженствованием.
Немцы, следовать которым так усердно склоняют нас, хотят умствовать иначе. Им сдается, что покорение всех врагов означает то, что, наконец, и бесы перестанут богоборствовать, признают себя побежденными и покаются. Если, говорят они, бесы покаются, то тем скорее покаются грешники, грех и всякое зло исчезнут, воцарится одно добро — вот это и будет Бог всяческая во всех. Муки будут, но не вечны. Пройдут тысячи лет, миллионы миллионов лет, но все же придет термин, когда кончатся муки. Все перечистятся, и настанет райское всеобщее веселие.
Тут выпущено из виду то, что покорение врагов под ноги не означает добровольного признания над собою власти Покорившего, как это требуется чувством покаяния и обращения, а только прекращение им возможности противодействовать, связание их. Они бы и еще готовы бороться и зубами будут скрежетать, да уж сил не будет что-нибудь делать. Бесы прямо идти против Бога не могут: они противятся Ему чрез вовлечение в грехи людей, которые должны бы быть Божиими. Таким образом, пока будут лица, чрез которых они могут оказывать противление свое Богу, до тех пор они будут еще воюющею и борющеюся стороною; но когда не станет такого рода лиц, тогда и противление их прекратится, тогда окажутся две области: лица, во всем предавшиеся Богу в Господе Иисусе Христе, и бесы-богоборцы с людьми, осатаневшими по действию бесов; тогда и конец мира. Пойдут праведники в живот вечный, а осатаневшие грешники в муку вечную, в сообществе с бесами.
Кончатся ли эти муки? Если кончится сатанинство и осатанение, то и муки могут кончиться. А кончится ли сатанинство и осатанение? Посмотрим и увидим тогда… А до того будем верить, что как живот вечный, куда пойдут праведники, конца не имеет, так и мука вечная, угрожающая грешникам, конца иметь не будет. Никакое гадание не доказывает возможности прекращения сатанинства. Чего не видел сатана по падении своем! Сколько явлено сил Божиих! Как сам поражен он силою Креста Господня! Как доселе поражается этою силою всякая его хитрость и злоба! И все ему неймется, все идет против; чем дальше идет, тем больше упорствует. Нет, никакой нет надежды исправиться ему! А если ему нет надежды, то нет надежды и людям, осатаневшим по действию его. Значит, и аду нельзя не быть с вечными муками.

    РАДОСТЬ ЖИЗНИ
Радость жизни!.. Как отрадно встретить тебя в ком-нибудь! Это — небесная гостья на земле скорбной. И однако ж апостол предписал в роде заповеди: присно радуйтеся (Флп.4:4). Правда, заповедь эта обязательна только для тех, кои приняли залог радости в Духе Святом; но кто же из сынов и дщерей Церкви чужд благодати Духа Святого? Следовательно, у всех есть источник радости.
Отчего же не все радуются? Верно, оттого, что не слушают другой заповеди апостола: Духа не угашайте (1Фес.5:19). Погашен Дух — заключился и источник радости, и пошла туга тяготящая. Три бремени ложатся на такого человека и давят его: дума о том, что будет, скорбная память совести о том, что было, и забота о том, что есть, — и ходит человек, повесив голову. Что ж тут делать?
Покайся, восприими труд доброделания, возверзи печаль на Господа — и опять приподнимешь голову и повеселее взглянешь на жизнь. Тогда возвратится к тебе и источник радости — благодать Божия.
Отчего у всех нас тяжелые думы? Оттого, что мы всю опеку о себе берем на себя. А тут все рвется, нет ни в чем прочности благонадежной. Вот и гадает человек, как бы все укрепить да упрочить. Сколько тысяч лет гадает и все-таки ничего не выгадал! Сказать бы ему: «Материал твой непрочен, перемени», — но что может одно слово, когда тысячелетние опыты не вразумляют? Что ж, так все и будет? Да, так и будет, пока человек останется таким. Еще в раю показалось ему, что Бог не как следует устрояет быт человека и что он поумнее и получше все устроит. Первый неудачный опыт был очень вразумителен, но и первая лесть увлекательна. Она и влечет, несмотря на вразумление. Бог прописал в раю, как чему следует быть; человек на это сказал: «Нет, не так, а вот как!» Это «не так, а вот как» стало девизом мнительных дум человека. Дал Бог Откровение, чтоб указать, как на все смотреть; человек говорит: «Нет, не так, а вот как», — и строит свои мировоззрения. Спаситель пришел и устроил спасение; слушает благовестие об этом человек и говорит: «Не так, а вот как», — и строит свои планы. Господь основал на земле Церковь, как столп облачный, в указание пути к непрестающему благобытию, и на это говорит человек: «Не так, а вот как», — и пролагает свои дорожки и тропинки. Таким образом, пока будет качествовать в человеке эта жажда поправлять Божий распоряжения, до тех пор все он будет думать тяжкие думы, и все-таки ничего не придумает. Это кончится лишь тогда, когда, утомившись, человек сложит все свои думы у подножия промыслительного престола Божия и воззовет: Ими же веси судьбами, спаси! Но это только для человека в частности; общность же человечества все будет толочься по-старому, — и вот где разгадка всем известного выражения: суета суетствий, всяческая суета! (Еккл.1:2).

    ТОЖ НА ТОЖ И ВЫХОДИТ
Современные умники, забыв о Боге-Творце и Промыслителе всяческих, или уж по нравственному своему строю, или по системе своеродных умствований производят все от природы. Спросишь: что ж такое природа? — Да вот, ответят вам, все, что видишь. Что же именно? Я вижу солнце, луну, звезды, — это природа что ли? — Нет. — Я вижу воздух, воду, землю, — это ли природа? — Нет. — Опять нет? Ну, я вижу растения, животных, человека, — это что ль природа? — Нет.- Так что же будет природа? Должно быть, что-нибудь невидимое, неосязаемое, сущее среди всей совокупности вещей. Если сказать, что вся совокупность вещей есть природа, то, поелику ни одна часть сама по себе не представляет природы, самую природу нужно будет признать чем-то всепроникающим, всеобъемлющим, невидимым среди видимого. Таким образом, позитивисты волей-неволей должны допустить созерцание очень отвлеченное и идеальное.
Спросишь еще нынешних умников: этот цветок отчего таков? — Природа, говорят, так устроила.- А этот зверек отчего таков? — Так уж природа дала.- Отчего бывает весною так, а зимою этак? — Природа так постановила. И о чем ни спроси — все природа да природа. Стало быть, природа есть нечто вседействующее, всеустрояющее. А так как она устроивает все, что мы видим по частям, то сама не может быть чем-либо из сущего видимого, а быть раньше всего, всему предшествовать, чтобы все произвесть. Собрав все это воедино, мы должны будем признать, что природа есть нечто невидимое, неосязаемое, всепроникающее, довременное, вечное. Если же представим, как велико произведение природы, как все устроено ею премудро и целесообразно, то к указанным свойствам ее нужно будет добавить, что она всемощна, премудра, блага и праведна.
Другими словами, это будет Бог, то есть то, что позитивисты познавать не хотят и даже выговорить боятся. В средние века природу как совокупность вещей отличали от природы всеустрояющей и означали последнюю словами: natura naturans, а первую — natura naturata. По их логике выходило, что в системе всеобъемлющего умствования с одною последнею оставаться нельзя. Но та же логика должна требовать, чтобы natura naturans не была сливаема с natura naturata в каком бы то ни было виде. Покушение сливать их началось с Канта, а завершено Гегелем. Ныне в моде умствовать по-гегелевски, хоть и не всегда гегелевскими словами. Таково уж время. Лишь бы склеить как-нибудь свои умствования, а об основательности их мало думают.

    ЖАЖДА И ИСТОЧНИКИ
Слышим слово в Церкви от лица Господа: жаждай да грядет ко Мне и да пиет (Ин.7:37). Сколько из слышащих эти слова томятся жаждою, а все-таки нейдут ко всеутоляющему Источнику, несмотря на то, что у них перед глазами и источник, и многое множество утоляющих жажду свою из того источника. Жаждание ли это им нравится или всеутоляющий источник не нравится — кто их знает! Да они и сами не знают, отчего нейдут к нему. Это — источник бесплатный, а все другие, к которым они обращаются, оплачиваются и достоянием, и здоровьем, и иногда честью и достоинством человека. Непонятно поэтому, отчего к этим тянутся толпами, а к тому кто-кто? Кажется, будто эти и ближе, и скорее утолят жажду, а тот и дальше, и хоть утоляет жажду, да не так. Следовало бы им поточнее рассмотреть свои жажды, повернее определить достоинство их и потом положить, какие следует удовлетворять и какие погашать нужно; тогда сами жажды повлекли бы к сродному себе источнику; тогда и оказалось бы, что те жажды, которые утоляет всеутоляющий Источник, у них заглушены, не предъявляют требований и не предуказывают источника.
Как же возбудить их? Надобно те погасить, чтоб эти возгорелись. Что надобно — это всякий понимает, да не хочется — в этом и секрет весь: не хочется; тварь, дескать, свободная, что хочет, то и делает, а чего не хочет, не делает, — кто принудит? Ну, и наслаждайтесь преимуществом своей свободы, и томите себя неутолимыми жаждами! Но только помните, что пока вы здесь, все хоть на минуту какая-нибудь из жажд ваших утоляется или кажется утоленною, а на том свете что будет? Что станете вы делать там с своими жаждами? Жажда будет жить, а утолить нечем — вот и огонь, вечный огонь, ибо душа не умирает. А перейти к тем, которые не имеют томящих жажд, не будет возможности, ибо между теми и другими пропасть велика утвердися (Лк.16:26), и от одних к другим нет перехода.

    ЯЗЫК СТРАСТЕЙ
Всякая страсть, как и грех вообще, имеет свой язык. Язык этот — не пустые слова, а выражение понятий и начал, которыми страсть обстаивает свои права на существование среди других явлений жизни, свою законность. Грехолюбивое сердце всегда с убеждением принимает эти резоны страстей, несмотря на то, что они все до очевидности несостоятельны. В этом и корень ослепления грешника. Тут предубеждение в пользу греха, тут и предрассудки сердца, от которых не освобождает никакое внешнее образование, как бы оно блестяще ни было. Когда манит страсть, искушая свободного от нее, и когда восстает в плененном ею, она всегда является в сопровождении свиты лживых понятий, прикрывающих ее не добротность. Кто не поостережется, того эти призрачности охватывают и облегают как бы некоей мглою и туманом. И он идет вслед страсти на свою пагубу не только спокойно, но даже с некоторым воодушевлением, как на дело правое, уготовляющее ему славу. Туман этот рассеивается, но уже после дела. Кто на первый раз не поддается страсти, пред лицом того устанавливается свита страсти и начинает ее апологию. Она выставляет свои права на внимание, а тот оспаривает их, — и если он хорошо знает адвокатское по этой части искусство, то оспаривает удобно, и посрамленная страсть удаляется. Весы правды, впрочем, здесь склоняются не всегда по законам правды: привходит лукавство сердца и возмущает правый ход дела. При этом, даже не дождавшись конца спора, председательствующий нередко склоняется в пользу этой прелестницы. Как же тут быть? Надобно предварительно разобрать все резоны страстей и разведать их слабые стороны; затем образовать, наперекор убеждениям страсти, противоубеждения и сложить их в сердце как запас победительных орудий. Когда начнется спор со страстью, стоит только вызвать эти противоубеждения, и страсть убежит, как нечистая сила от Креста.

    ОШИБКА В СЧЕТЕ
Были (а может, и теперь есть) умники, которым представлялось, что муки не будут вечны; но не было еще, кажется, ни одного, кто отвергал бы совсем загробные мучения. Чувство правды существует у самых отчаянных грешников и мешает им думать так; даже те невидимые существа, которые дают свои откровения спиритам, не отвергают наказаний в будущем, а только ухищряются всячески сгладить их пристрашность, хоть сомненнее их совести ничего и быть не может.
Ну, хорошо: пусть муки, по-вашему, не вечны, — сколько же времени они будут продолжаться? Да хоть тысяча тысяч, а все же должны кончиться, — говорите вы. Да какая же нам-то, грешным, от этого выгода? Ведь тамошняя мука будет нестерпимая, такая, которой здесь, на земле, мы и представить себе не можем. Если же и тут бывают иногда такие страдания, что день кажется годом, — что же там? Каждая минута обратится в сотни лет. Пророк Давид говорит, что у Бога тысяча лет как день един; следовательно, и обратно: один день — что тысяча лет. Если принять этот счет, то и тогда из одного нашего года выйдет 365 тысяч лет, а из десяти — более трех с половиною миллионов, а из сотни… и счет потеряешь. Значит, плохо это придумано. Придумайте-ка лучше, что совсем не будет мучений, да не на бумаге только, не по своим лишь соображениям, а принесите нам удостоверение об этом от имущего ключи ада; тогда нам, грешникам, это будет на руку: греши себе, сколько хочешь и как хочешь! А так, как вы рассуждаете… благодарим за сердоболие о нас! К тому же у вас все как-то неопределенно. Вы забываете, что там будет вечность, а не время; стало быть, и все там будет вечно, а не временно. Вы считаете мучения сотнями, тысячами и миллионами лет, а там ведь начнется первая минута, да и конца ей не будет, ибо будет вечная минута. Счет-то дальше и не пойдет, а станет на первой минуте, да и будет стоять так. Оно, конечно, когда услышишь или вычитаешь где-нибудь мудрование умников-гуманистов, грехолюбивому сердцу будто и повеселее станет, а потом, как станешь раздумывать, все страхи опять возвращаются, и приходишь все к тому же: лучше отстать от греха и покаяться, а то обсчитаться можно, да так, что уж ничем и не поправишь дела. А дело решительное, об нем рассуждать кое-как нельзя, а надо рассуждать с опасливостью, и если полагать, то полагать с такою уверенностью, какую имеем о том, что действительно существует или не существует. Спириты вон мало ли что толкуют! У их наставников хоть и когти видны, а они все их слушают и не видят того, что бесам одним в аде быть не хочется, потому они и хлопочут, как бы побольше набрать людей. «Нет, — говорят, — мучений больших, а так немножко скучно и стыдно; потом вновь родишься, все позабудешь и живи-поживай». Этим они отнимают всю опору у немощного человека. Поборется немного он со страстью, а там и говорит: «Ну, верно, делать нечего, уступить надо. Вот рожусь в другой раз, тогда и одолею». Таким образом, и вышел пожизненный раб страсти, грешник нераскаянный, а наставникам спиритов этого только и нужно. Второго рождения не дождешься, а первое потрачено на работу страстям, — и христианского полка убыло, а бесовского прибыло.

    СМЯТЕНИЕ И МИР ДУШИ
Отчего душа, в грехе сущая; не постоит, а все мятется?
Оттого, что теряет точку опоры. Точка опоры дается ей страхом Божиим и спокойною совестию. Когда совесть покойна и отношение к Богу мирно, тогда душа пребывает в себе и держит себя степенно. Когда же совесть встревожена и Бог оскорблен, тогда душе тяжело быть в себе, как в угарной, чадной комнате, — и она бежит вон, и вне себя ищет, чем бы утолить внутреннее томление, перебегая от предмета к предмету без промежутков, чтоб и на минуту не оставаться с самой собою. Только тогда, когда, как ангел, нисходит в нее помышление о примирении с Богом и совестию, возвращается она к себе, как беглый раб с повинной головою, и с того времени опять остепеняется.

    ТАИНСТВО РЕЛИГИИ
В чем все дело заботливых о спасении души?
В том, чтоб иметь Бога своим Богом и себя сознавать Божиими. Имение Бога своим Богом есть одна сторона дела, которая не может получить прочного образования, если при этом не будет второй, то есть сознания себя Божиими, или удостоверения в том, что как ты имеешь Бога своим, так и тебя имеет Бог Своим. В этом существо союза с Богом и все таинство религии.

    КТО ИМЕЕТ БОГА СВОИМ БОГОМ?
Тот, кто, узнав определенно и ясно волю Божию, исполняет ее добросовестно, так что ни в тайных помышлениях сердца своего, ни в сокровенных движениях совести не слышит себе обличения не только в нарушении, но и в каком-либо нерадении об исполнении ее. В этом истинный характер ревности о богоугождении, которая не может оставить человека в покое, пока сознание говорит, что в словах, делах и помышлениях допущено нечто такое, что можно считать не угодным Богу в каком-либо отношении. В последнем случае она спешит уничтожить это разделение между собою и Богом богоучрежденным способом и снова питает успокоительное убеждение, что Бог есть ее Бог. Чем больше дел, согласных с волею Божиею, и чем больше твердости и постоянства в них, тем сильнее и глубже становится это убеждение. Это — со стороны человека, и, как его собственное дело, оно понятно и удободостижимо.
Но как быть уверенным, что и Бог имеет тебя Своим?
В то самое время, когда человек деятельно начинает иметь Бога своим, в совести приходит ему удостоверение, что и Бог имеет его Своим. Бог вездесущ и на ревностно угождающие Ему души взирает благоволительно. Это благоволительное Божие воззрение, отражаясь в душе, дает ей знать, что она принята и усвоена Богом, стала Ему Своя. От этого, по мере работы Богу и возрастания первой стороны, растет и сия вторая, не как однако же следствие ее, а как равная, взаимодействующая сила, хоть и несомненно то, что она не входит в душу без первой. Они совместны и рождаются в один момент, и когда рождаются, свидетельствуют о зарождении внутреннего потаенного человека. Отчего так? Оттого, что и ревность по Богу не может получить деятельного начала без воздействия и помощи Божией. Душа это знает, и, зная, верит, что за ревность по Богу приемлется и покровительствуется Богом как Своя Ему. Вот семя духовной жизни! Но поелику в основе ее лежат такие возвышенные убеждения, то она, зрея, не надмевается, а углубляется более и более в смирении, до решительного самоуничижения, или полного сознания, что сам по себе человек есть ничто. В этом-то и тайна истинной жизни в Боге.

    КАК СПАСТИСЬ?
Что сказать тому, кто спросит: как душу спасти? Вот что: покайся и, укрепясь силою благодатною в таинствах, ходи путем заповедей Господних по тому руководству, какое дает тебе Святая Церковь чрез богодарованное пастырство. И все это должно совершать в духе веры искренней, не размышляющей.
В чем же вера?
В сердечном исповедании, что Бог, в Троице покланяемый, все создавший и о всем промышляющий, спасает нас, падших, в силу крестной смерти воплотившегося Сына Божия, благодатию Пресвятаго Духа, во Святой Своей Церкви. В этой жизни полагаются начатки обновления, которое в будущем веке явится во всей своей славе, так что и ум постигнуть, и язык изрещи того не может… Боже наш, как велики обетования Твои!..
Как же ходить неуклонно путем заповедей?
На это одним словом не ответишь. Жизнь — сложное дело. Вот, однако ж, несколько пунктов:
а) Покайся и обратись ко Господу. Познай свои грехи, оплачь их с сокрушением сердечным и исповедай пред духовным отцом, дав обет словом и в сердце своем положив пред лицем Господа не оскорблять Его более грехами своими.
б) Затем, пребывая в Боге умом и сердцем, трудись телом в исполнении лежащих на тебе обязанностей.
в) В этом труде паче всего блюди сердце свое от худых помыслов и чувств — гордости, тщеславия, гнева, осуждения, ненависти, зависти, презрения, уныния, пристрастия к вещам и лицам, рассеянности, многозаботливости, всех чувственных удовольствий и всего того, что отделяет от Бога ум и сердце.
г) Чтоб устоять в этом труде, положи наперед не отступать от того, что сознаешь должным, хоть бы умереть пришлось. Для сего, с самого начала, произволением приноси живот свой в жертву Богу, чтобы жить так, как бы ты не был жив себе, а только единому Богу.
д) Подпорою жизни в этом порядке служит смиренное предание себя в волю Божию и ненадеяние на себя, а духовное поприще, на котором совершается эта жизнь, есть терпение, или непоколебимое стояние в порядке спасительной жизни, с благодушным перенесением всех сопряженных с тем трудов и неприятностей.
е) Подпорою терпению служат: вера, или уверенность, что, работая так Богу, ты — раб Его, а Он твой Владыка, Который видит твои труды, благоугождается ими и ценит их; надежда, что помощь Господа Бога, присно покрывающего тебя, всегда готова тебе и низойдет на тебя во время благопотребное, что Бог не покинет тебя до конца твоей жизни, и, сохранив тебя верным заповедям Его здесь, среди всех искушений, введет чрез смерть в Царство Свое вечное там; любовь, которая, денно и нощно помышляя о возлюбленном Господе, всячески заботится творить одно угодное Ему и избегать всего, что может оскорблять Его в слове, деле и помышлении.
ж) Орудия такой жизни суть: молитва церковная и домашняя, паче же умная, посильный пост по уставу Церкви, бдение, уединение, телесный труд, частое исповедание грехов и святое причащение, чтение слова Божия и писаний отеческих, беседа с людьми богобоязненными, частое совещание с своим духовным отцом о всех случаях внутренней и внешней жизни. Учредитель всех сих подвигов в мере, времени и месте есть благоразумие, с советом опытных.
з) Огради себя страхом. Для сего помни последняя — смерть, суд, ад, Царство Небесное.
и) Более всего, внимай себе: храни ум трезвым и сердце несмущенным.
й) Последнею же метою поставь возгорение духа, чтобы духовный огнь возгорался в сердце твоем и, собрав все силы воедино, начал созидать твоего внутреннего человека и окончательно попалять терние твоих грехов и страстей.
Так устрояйся, и благодатию Божиею спасешься.

    ЛЮДИ, ИМЖЕ БОГ — ЧРЕВО
Оглянись кругом и рассмотри: чем заняты все люди, из-за чего так хлопочут, на кого работают? Все до одного работают на желудок и все хлопоты об удовлетворении его требований: дай есть, дай пить. Сколь же великое благо обещается в будущем одним обетованием упразднения этого нашего тирана!
Станьте теперь на эту точку и решите: куда же обращена будет неутомимая жажда деятельности, принадлежащая веку сему, в другом веке, когда не будет нужды хлопотать о желудке или вообще о житейском? Решить это надо теперь, чтобы приготовиться к тому, что нас ожидает в бесконечном будущем.

    ВСЕ ИЩУТ
Осмотрись кругом и увидишь, что все ищут. Сам апостол говорил о себе: «Гоню, спешу, стремлюсь, ищу». Без искания жизнь не жизнь. От чего так? От скудости естества нашего, или поминутной его оскудеваемости. Чувствуя оскудение, невольно ищешь чем пополнить оскудевающее. Чувство это есть возбудитель искания. Искомое всегда есть нечто такое, чем чаешь пополнить пустоту свою; оно составляет цель. Чаяние, что оно действительно способно и сильно удовлетворить, или дать чаемое от него поддерживает искание и труд в придумывании средств и приведении их в исполнение. Такова общая форма жизни всех живущих на земле. И у скрывшегося в глубокую пустынь, и у живущего в полной суете мирской круговращение жизни одинаково. Разница — в содержании: в возбудителе, в том, какого рода чувствуемая скудость, в средствах, коими надеются достигнуть чаемого, в последней цели, то есть в том, чем чают пополнить ощущаемую скудость. Разного рода искатели у нас перед глазами. Спрашивается: кто же попал на прямую дорогу? Должно быть тот, кто чувствует, что восполняет свою скудость своим способом искания и вследствие того успокоивается, имеет покой в самом искании. Кто именно таков, всякий догадается. Но то диво, что и те, которые не перестают чувствовать снедающую их скудость при всех усиленных исканиях, не переменяют неудачного искания, несмотря на осязательную неудовлетворительность его; думают: авось впереди оно станет лучше и даст то, что чается. А так как это впереди все отбегает, как завтрашний день, — то они безустанно ищут, ищут и никогда не находят. И растолковать им это нельзя. Такое горе!

    ЧТО МОЖЕТ ОЖИВИТЬ ЧЕЛОВЕКА?
Сколько лет слышим Евангелие, и утешительные глаголы его проносятся у нас поверх головы. Даст же, наконец, Бог иному минутку, когда оно услышится его сердцем. Тогда, вошедши внутрь, оно производит там свое дивное, разрушительно-созидательное дело, сущность которого — истинная жизнь. А дотоле что? Дотоле имеем только вид, что живы, а между тем мертвы, мертвы. Не строго ли? Войди и виждь.

    В ЧЕМ СУЩНОСТЬ ХРИСТИАНСТВА?
Говорят, в любви. Нет, подождите. Любовь — сад цветочный и плодоносный. Надо прежде всего очистить землю, взорать (вспахать.- Ред.), посеять и потом уже возрастить. Что сказал Господь о Своем пришествии? Зачем пришел Он? Взыскать и спасти погибшее. А взысканные как спасаются? Отлагают ветхое и облекаются в новое. Прежде надо совлечься, сбросить и отбросить всю ветошь страстей и грехов, потом из этого выродится и новенькое. Приходит страх Божий и рождает покаяние, покаяние приводит к трудам добро делания, из них уже возрождается любовь. Святой Исаак Сирианин говорит так: «Как невозможно переплыть большое море без корабля и ладьи, так никто не может без страха достигнуть любви. Смрадное море между нами и мысленным раем можем прейти только на ладье покаяния, на которой есть гребцы страха. Но если сии гребцы страха не правят кораблем покаяния, на котором по морю мира сего приходим к Богу, то утопаем в сем смрадном море. Покаяние есть корабль, а страх — его кормчий, любовь же — Божественная пристань. Поэтому страх вводит нас в корабль покаяния, перевозит по смрадному морю жизни и путеводствует к Божественной пристани, которая есть любовь. К сей пристани приходят все труждающиеся и обремененные покаянием» (слово 83).

    УМ ПРАВОСЛАВНЫЙ И УМ НЕМЕЦКИЙ
Какой ум православный и какой немецкий?
Ум православный не умничает, а только изучает и усвояет готовую, данную ему Святою Церковию истину, приемля ее с полною покорностию и благочестием, боясь прибавить или убавить йоту какую-нибудь из начертанного уже образа исповедания веры.
Ум немецкий только умничает, у него нет нормы веры, и он все ищет ее; не изучать берется он веру, а изобретать и построевать, и даже построивши, не успокоивается раз навсегда, а еще ищет, еще ищет, не удовлетворяясь найденным. Как у драчуна руки чешутся, а у говоруна язык, так у немца чешется мозг и не дает ему покоя. Дух новизны и непрестанного поновления составляет существо немецкого ума. Православный же ум, изучив и усвоив истину, почивает в ней и услаждается созерцанием ее божественного лика.
Как узнать — в каких писаниях ум немецкий и в каких ум православный?
Коль скоро где строится теория или воззрение и потом подгоняются под них места Писания (об отеческих уже не говорим), то тут немецкая замашка, готовность подчинять Божеское человеческому. Далее — где нет простоты мысли и слова, а какие-то мудреные сплетения речений и понятий, так что ума не приложишь, о чем идет дело, то знайте, что здесь немецкий склад ума, не предвещающий ничего доброго. Истина православная проста, ясна, понятна даже для детей. Кто понимает ее и приемлет сердцем, тот говорит всегда просто, без хитросплетений умственных и словесных. Немецкий склад ума и слова крючковатый, темный, запутанный. Со стороны поглядеть — немецкий ум как будто углубляется, а на самом деле ходит по верхам и околицей, не касаясь самого существа истины. Православный же ум признает истину в ее существе и без всяких околичностей.
Зачем же после этого льнут к немцам? Один затем, что ему слишком надоели католики, особенно иезуиты; другой потому, что немцы кажутся ему поласковей. Почему бы не оставаться с своим Православием? Наскучило, вишь: все одно и то же, застой; хочется самим проветриться и другим сквозного ветерка подпустить. Шутка ли в самом деле — тысячу лет стоит неподвижно это Православие в одной России, а у греков спокон веку оно все одно и то же! Притом, оно такое тяжелое на подъем в образе исследования, такое неудобоносимое в предлагаемом им порядке жизни. По-православному ни одной статьи не напишешь, не роясь в фолиантах, а по-немецки — были бы перо и чернила — садись и пиши. Чем смелее, тем лучше, а где не хватит толку, набери слов помудренее, да и скомкай их как-нибудь, чтоб казалось в итоге: «дескать, что и требовалось доказать».
Безопасно ли богословствовать по-немецки? Нет, того гляди, что попадешь под клятвы, положенные на своеумников соборами. Шестого собора 19-е правило гласит, что Божественное Откровение должно быть изъясняемо не иначе, как по изложению учителей Церкви, и довольствоваться ими более, чем составлением своих собственных толкований, из опасения уклониться от истины. Следовательно, если кто вносит в область Божественной истины свое личное мудрование, тот подвергается клятве, изреченной вообще на несоблюдающих соборные определения.

    НОВАЯ ЯЗВА
Было у нас две язвы: материализм и спиритизм. С недавнего времени враг насылает третью, самую разрушительную: немецкое богословствование. В чем же отличительная черта этого богословствования? В том, чтобы построевать различные воззрения на христианство, относительно и существа его, и истории, и по этим воззрениям стремиться к перестройке христианского общества. Это совершенно в духе немцев. Когда немец добьется до какой-нибудь общей мысли или идеи или «многообъемлющего» воззрения, то так дорожит им, что готов все принести в жертву, лишь бы только дать простор своему измышлению. Так во всех предметах ведения, так и в богословствовании. Это началось еще с Лютера. Построил он себе воззрение на дело Божие во Христе Иисусе и все разметал, что казалось ему несообразным с его построением. Голос Церкви в учении — прочь, таинства — прочь, подвижническую строгость — прочь, весь церковный чин богослужения — прочь. По следам учителя пошли и ученики. Всякий, бравшийся богословствовать, долгом считал придумать что-нибудь новенькое и перестроивать все по своей идее. В настоящее время и счету нет всем их воззрениям: единства никакого. От того-то у них нет богословия, а есть неукротимое богословствование. Говорят, и никак не сговорятся. К ним по всей справедливости могут идти слова апостола, что они все учатся и никак не в состоянии дойти до разумения истины. Это бы еще ничего, что они построевают свои воззрения, — значит, углубляются в дело Божие, но беда в том, что воззрений-то своих они не хотят поверять голосом Церкви Вселенской, никого не слушают, ни своих учителей, ни даже слова Божия. У их ума лоб медян и выя железна. Не хочет пригнуться, а все высится да высится. Их богословствование есть умничанье в сфере Откровенной истины. Все перероет и перекопает, точь-в-точь нечистое животное, забравшееся в цветник. Сохрани и избави нас Господь от такой язвы!

    НИКТОЖЕ ПРИИДЕТ КО ОТЦУ, ТОКМО МНОЮ (Ин.14:6)
Удивительно после этого, как может прийти человеку мысль приблизиться к Богу иным путем! Если б для того, чтобы Бог принял пред Себя человека, требовалось только исправить образ мыслей, то естественники, укравши в христианстве здравые понятия о всем сущем и предлагая их за свои, могли бы еще казаться имеющими некоторую правость; но ведь для этого нужно совершенное изменение всего внутреннего, духовного строя, а его одними понятиями не произведешь. Нужна благодать, благодать же предполагает благоволение, а благоволение ничем иным нельзя заслужить, кроме веры в Господа Иисуса Христа. Опять же и принятие благодати, перетворяющей внутри человека все порядки, возможно лишь способом, учрежденным от Самого Бога. Сам человек не домыслится до того. Ключи от сокровищницы Божией хранятся у Самого Бога, и подделать их не сумеет никакой умник. Посмотревши, может быть, иной и подделал бы; но чтобы посмотреть, надобно пройти делом весь путь, ведущий к Богу, по указанию истинного христианства. А кто пройдет, тот уже не воротится к натурализму. Если же воротится, то забывает все, что там видел и испытал. Такова уж воля Божия, чтобы содержать в сокровенности от разумных века сего путь, ведущий к Нему, дабы мы в этом случае руководились не умом кичащим, а верою смиренствующею.

    ЧИНОПОСЛЕДОВАНИЯ
Святые апостолы на соборе своем отменили все ветхозаветное чинопоследование и освободили христиан от того ига, которое тяготело на их отцах и праотцах.
По этому поводу некоторые умники задаются вопросом: зачем же у нас столь разнообразные и многосложные чинопоследования? И, не умея решить это, приходят к смелому выводу, что это есть возвращение к иудейству.
Но ведь когда апостолы постановляли тот закон, то имели в виду только ветхозаветное служение, а не всякое вообще, и когда написали послание к Антиохийской Церкви, то помянули только, что не налагают на членов оной ига закона, лежавшего на иудеях, а не то, чтобы запрещали учреждать чинопоследования по духу новой веры. Как мысль требует слова, а намерение — дела, так и дух веры требует внешнего чина. Чин этот и начал заводиться с первых же дней по сошествии Святого Духа, положившего основание Церкви Божией. В главных и существенных чертах он установлен самими апостолами: от них образ совершения таинств, от них молитвенные собрания и их порядки, от них церковное чиноначалие, от них указание обособлять места и времена для служения Богу, от них посты и домашние молитвы, от них подвиги всестороннего воздержания и разные виды благочестивых христианских обычаев. Желающий может найти указание на все это в Деяниях и Посланиях апостольских. Вывод отсюда такой: святые апостолы одно чинопоследование отменили, а другое завели. Как же видеть в этом иудейство? Веру нельзя оставить голою. Это противно природе нашей и природе самой веры. Разве пожалуется кто — не слишком ли обременена наша духовная вера внешними чинами? Присмотрись, и увидишь, что не слишком. Ведь надо же на всякий случай хоть по одному чину? Так оно и есть у нас. Всякий чин, с одной стороны, удовлетворяет потребности верующего сердца, а с другой, состоит в полной гармонии с духом веры. Если смотреть на церковные наши чины в их совокупности, то покажется их много, а разложите их по многообразным потребностям верующих — и увидите, что их очень мало, и все они очень просты.
Пожалуй, еще скажут: «Зачем они заключены в неподвижную форму? В век апостольский многое делалось экспромтом: находил дух — и рождалась молитва или песнь, или слово назидания, а ныне все готовое да готовое». Да не все ли это одно? Тогда находил дух и давал молитву, а теперь внимай, как должно, составленной уже молитве и взойдешь в тот же дух. Дело в духе. Если кто остановится на одних словах молитвы и внешних действиях, тот отступит от апостольского чина, а кто всякий раз при внешнем чине будет входить в дух, тот станет делать то же, что делалось при апостолах. Оставить весь внешний чин на произвол движении духа известных лиц или каждого верующего едва ли кто сочтет разумным. Не лучше ли покориться существующему порядку, молясь Господу, да устрояет все в Церкви Своей, как Его святой воле угодно? Цель чина церковного — созидание духа, и сколько созидалось святых среди нашего благолепного чина! Стало быть, чин не отводит от цели, а способствует достижению ее. Имей разум, и все хорошо будет.

    ЦАРСТВО ХРИСТОВО
В одной из поучительных притчей Своих Господь сказал: подобно есть Царствие Небесное зерну горчичному, еже взем человек всея на селе своем; еже малейше убо есть от всех семен, егда же возрастет, более всех зелий есть, и бывает древо (Мф.13:31-32).
Очевидно, что здесь разумеется Царство Христово, Царство благодати. Покайтеся, сказал Господь, приближися 6о Царство Небесное (Мф.4:17). Царство благодати названо здесь Царством Небесным потому, что и начало его с неба, и конец на небе, что принадлежащие ему подобны небожителям. Царство это есть Церковь Христова. И как точно и выразительно уподоблена она зерну горчичному! Христова Церковь была вначале, как горчичное зерно, мала, незаметна, утаенна, а потом возросла, подобно великому древу, распространилась во всем мире и сделалась Царством, далеко большим всех царств земных.
Возставит Бог небесный Царство, пророчествовал Даниил, еже вовеки не разсыплется; истнит и развеет все царства, тое же станет во веки (Дан.2:44). Так и сталось. Много уже рассыпалось великих и сильных царств земных, а Церковь Христова семнадцать с половиною веков стоит непоколебимо, и врата адовы не одолеют ей (Мф.16:18) до конца мира.

    ЕСТЕСТВЕННАЯ ВЕРА
Господь Иисус Христос говорил иудеям: Если бы Бог был Отцом вашим, то вы любили бы Меня (Ин.8:42). Бога отцом своим имеет тот, кто сердцем верует в Его промыслительное о себе попечение, веруя, что от Него все и в начале, и в продолжении, и в конце. Это именно то, что иные называют естественною верою. Таким образом, естественная вера, по слову Самого Господа, приводит прямо к вере в Него, да не к вере только, но и к любви, к такому сердечному сочетанию с Ним, что и не разлучишь.
Как же это бывает?
Тревоги совести, страх Божий и страх за вечную свою участь заставят искать Спасителя и Искупителя, а кто ищет, тот и обретает. Вот и вера христианская! Стихии, или начала веры насаждены в духе человека. При неизвращенном и невозмущенном развитии естества человеческого развиваются и они, являются в преобладающей силе между другими раскрывающимися стихиями нашей природы. Естественная вера исповедует не одно бытие Бога, но и ту истину, что все от Него происходит и Им содержится, исповедует всестороннюю свою зависимость от Него и налагает обязательство угождать Ему исполнением требований совести в надежде на Его благоволение и вечное воздаяние. Кто получит искреннюю веру во все это, тот не может быть свободен от тревог самых глубоких и потрясающих. Чувство зависимости от Бога возбуждает на угождение Богу; совесть указывает способ в удовлетворении своих требований и за то предобещает благоволение Божие и вечный покой. Когда совесть удовлетворена, тогда в ней пребывает глубокий и сладкий мир, но когда совесть встревожена, тогда чувство зависимости поражает страхом неблаговоления и отвержения свыше и отнимает надежду на вечный покой. А так как никто не в состоянии сохранить совесть свою столь чистою, чтоб она не тревожила, то никто из тех, у кого жива естественная вера, не бывает успокоительно почивающим на своем исповедании. В таком случае всякий естественно ищет средств умилостивить Бога, отсюда повсюдные умилостивительные жертвы. Но совесть не обманешь. Как вкус различает пищу, так и она истину. Оттого-то, что ни придумывал человек для своего успокоения — ничто не давало ему истинного покоя, а между тем требование истинно-успокоительного умилостивления Бога повсюду. Посему-то встретит ли кто проповедь об этом — он с радостию принимает ее и прилепляется всею душою к Умилостивителю, Спасителю и Искупителю. Так-то справедливо слово Господне иудеям: «Поелику вы не прилепляетесь ко Мне, то, значит, у вас нет Бога, нет Его для сердца вашего, нет для совести вашей. Совесть спит, и в сердце живут другие интересы». Это применяется и ко всем тем, которые думают основаться на естественной вере. На бумаге написать это можно, но в жизнь этого не проведешь, и потому те, которые толкуют так, толкуют до тех пор, пока не слишком в них живы стихии естественной веры, а лишь только они придут в движение, в силу, человек уже не может удержаться, чтоб не взыскать единого Ходатая Бога и человеков — Господа Иисуса Христа.

    ЛОГИКА СОБЫТИЙ
Очень часто приходится читать и слышать: «логика событий, совершившийся факт». Этим, кажется, желают выразить необходимость течения дел человеческих, своего рода фатум, который можно было бы назвать политическою судьбою. На эту логику указал Гегель, а Бокль на основании ее построил уродливую свою теорию истории, в которой нет места ни Провидению, ни свободе. Немотствовал кое-что на этот лад и у нас граф Толстой в своем больном романе «Война и мир».
Но если есть в событиях логика, то есть и ум, из которого истекает эта логика. А так как эта логика управляет событиями, то ум, от которого она исходит, должно признать правителем событий, или, яснее, умом вседержавным. Вседержавный же ум есть в то же время и всесвободный ум. Если мы для своего бедного ума требуем свободы, та не имеем права не признать всесвободным ума все державного. Если этот ум есть всесвободный и если от него зависит течение событий, то основания причин, или, как говорят теперь, принципов, по коим движутся события, должно искать не в самих событиях, а выше их — во вседержавном, всесвободном уме. Этим объясняется то, почему логика событий, если бы судить о ней по самым событиям, нередко прерывается на полдороге и не доходит до своего заключения. Например, израильтяне перед Чермным морем, по логике событий, непременно должны были бы погибнуть, а между тем вышло так, что они очутились целыми на другом берегу, гонители же их остались в море. Сто восемьдесят тысяч иноплеменников облегают Иерусалим; надлежало бы погибать ему, но встают утром и видят врагов побитыми, а Иерусалим вне всякой опасности. Ирод распоряжается, избив младенцев вифлеемских, убить вместе с ними и родившегося Спасителя, но Божественный Младенец несколькими часами раньше стал вне угрожавшей Ему опасности, и расчет Ирода не оправдался. Вот вам и логика событий!

    БОРЬБА ЗА ДУШИ
Говорят, на каждую секунду приходится в мире один умерший. Каждую секунду где-нибудь душа, отрешаясь от тела, восходит туда, где определено ей принять Божие о себе определение. Секунда — это очень малый момент времени. Если б не мешало тело, мы могли бы видеть почти непрестанные появления светлых или темных полос, означающих путь восхождения отходящих душ, подобно тому, как видел Антоний Великий восходящего с ангелами авву Аммона. И души не одни восходят: их всегда ведут к Богу ангелы, и всегда преградить им путь покушаются демоны. Какое поэтому непрерывное движение происходит в невидимом мире, по всему пространству, отделяющему землю от неба!.. Физика ничего не видит в атмосфере, кроме воздуха с случайною примесью некоторых других атмосферных тел, а Откровение уверяет, что это есть область власти воздушныя, духов злобы поднебесных (Еф.2:2; 6:12), которые не спят ни днем, ни ночью в хлопотах на зло нам. И в продолжение всей нашей жизни приседят в тайных, чтобы уловлять нас, как зверь уловляет добычу, нападая на нее нечаянно, и по отходе нашем отсюда не отступают от нас, а гонятся вслед — не удастся ли как-нибудь вырвать душу из рук охраняющих ее ангелов. Вырвать-то не могут, если только не будет в нас ничего ихнего, то есть чего-нибудь такого, от чего отреклись мы во святом крещении. А если есть, то беда: что-нибудь в этом роде есть то же, что запрещенный товар. На таможнях его отбирают и штраф еще берут. А там, в воздушных пространствах, товара не отбирают, но душу берут всю как есть. И рад был бы человек дать какой-нибудь откуп: да что дать-то в замену души своей?
Однако ж как же быть? А вот как: надобно все это запрещенное повыбросить прежде, чем придется проходить мытарства. Выбрасывается же оно покаянием, отвращением от греха и оплакиванием его. Сильна и молитва Церкви, сопутствующая отходящим, сильней ее нет ничего на земле для душ христианских. Но чтоб она оказала спасительное действие над тем или другим, надобно, чтобы в том и другом было нечто, к чему бы она могла привиться, чтобы, сочетавшись чрез то с душою, могла она потом пускать из души отражающие и поражающие стрелы на нападающих врагов. Что ж это за нечто? Полнее бы — вера, любовию споспешествуема, но если нет этого, то покаянные чувства по вере в Господа.

    СКОРБИ
Многими скорбми, сказал Господь, подобает внити в Царствие (Деян.14:22). То же самое было одним из пунктов и апостольской проповеди.
Что удивительного! Если мир построен по идее Креста, если печати мировых событий отверзает Агнец закланный (см. Апок.5;6), то иначе тому и быть нельзя. Прискорбность должна составлять и составляет отличительную черту истинного пути жизни. Дивиться после сего надобно не тому, что есть скорби, а тому, что бывают еще светлые дни. Можно даже сказать, что последние есть случайность, что они посылаются Богом только для поддержания надежды на светлое будущее, чтобы мы не впали в отчаяние.
Что ж делают утешники? Строят столп вавилонский на трясине, выходят на войну, думая плясать и утешаться под стрелами врагов.

    ВЕРА И ЗНАНИЕ
Говорят, знание яснее, а вера примрачна. А на деле выходит не так: для веры все светло, для знания все тьма. О духовной жизни и говорить уж нечего: тут для знания все темно, от начала до конца. И в общем-то течении жизни только вера ясно все видит, а знание распложает лишь вопросы, не решая их.
«Ведение, — говорит святой Исаак Сирианин, — противно вере. Вера во всем, что к ней относится, разрывает узы законов ведения. Ведение не имеет сил делать что-либо без разъяснения и исследования — возможно ли быть тому, о чем помышляешь и чего хочешь. А вера требует одного чистого и простого образа мыслей, далекого от всякого ухищрения и изыскания способов. Дом веры есть младенческое понимание и простое сердце. Ведение же ставит сети простоте сердца и понятий и противится ей. Ведение есть устав естества, сохраняющий его во всех стадиях, а вера совершает шествие свое выше естества. Ведение сопровождается страхом, вера — надеждою. В какой мере человек водится способами ведения, в той же мере связуется страхом, от которого не может освободиться. А кто последует вере, тот вскоре делается свободен и самовластен и, как сын Божий, всем пользуется свободно и самовластно. Эти способы ведения пять тысяч лет, или несколько меньше, или свыше того, управляли миром, а человек не мог поднять главы своей от земли и сознать силу Творца своего, пока не воссияла вера наша и не освободила нас от тьмы земного делания и суетного подчинения, при бесплодном парении ума. А между тем и теперь, когда мы нашли невозмутимое море и неоскудевающее сокровище, снова вожделеваем уклониться к скудным источникам. Нет ведения, которое не было бы скудным, как бы много оно ни обогатилось, а сокровищ веры не вмещает ни земля, ни небо» (слово 25).

    НЕВИДИМАЯ БОРЬБА
Если бы открылись умные очи наши, что увидели бы мы вокруг и около себя? С одной стороны — светлый мир Божий, ангелов и святых, с другой — полчища темных сил и увлеченных ими умерших грешников. Посреди их люди живущие, одна часть которых склонилась на светлую, другая на сторону темную; средняя полоса как будто оставлена для борьбы, в которой иные побеждают, иные побеждаемы бывают. Одних бесы тащут, уже побитых, в свою темную область; другие стоят и бьются, принимают и дают поражения: кровь из ран и раны за ранами, а все стоят. До самой земли приклоняются от силы ударов и истощения сил, а снова выпрямляются и снова пускают стрелы во врагов. Кто видит их труды? Бог один. При них ангелы-хранители неотступно, над ними свыше нисходящий луч света благодатного.
Всякая помощь борющемуся готова, но она должна быть принята самоохотно. Склонение воли — условие ее силы. Коль скоро человек сознанием и свободою стоит на стороне добра, то и свет благодати, и ангелы при нем. Но коль скоро самовластие его склоняется на сторону греха, луч благодати отходит от него, и ангел отступает. Тогда человека обступают темные силы, и — падение готово. Связывают его пленицами (цепями. — Ред.) мрака и уносят в темную область. Спасется ли он, и кто спасет? Спасется, и спасет его тот же ангел Божий и та же благодать. Воздохнет грешник — и они приступают и научают персты его на брань со тьмою. Если вонмет — встанет и опять начнет поражать врагов, отогнанных и уже издали мечущих стрелы. Вознерадит — опять падет, возбодрствует — опять восставлен будет. Доколе же? Дотоле, пока придет смерть и застанет его или в падении, или в восстании.

    НЕСОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ НАУКИ
Было время, когда научники опирались более на разум и все твердили: «Разум требует того-то, разум не согласен на это». Ныне оставили разум в покое и стали ссылаться все на науку. Наука стала госпожою и повелительницей, пред которою все обязано преклоняться. А что такое наука? Нет ни одной науки, сколько-нибудь сформировавшейся. Всякая наука еще саму себя ищет; факты, относящиеся к кругу каждой из них, не собраны и не разобраны как следует, а об открытии причинных отношений и, тем более, об определении начал каждой науки еще нет и помину. Ни одна наука самой себе еще не госпожа — как же ей повелевать другим? Есть книги, в которых научники излагают свои воззрения на науку, но это далеко не то, что сама наука. Воззрения паучников — их собственное дело; потому-то и неуместна фраза: «наука требует», а вернее: «тот и тот так на это смотрят». Если бы науки действительно взошли до своих начал, то приговор их был бы ценен; тогда это было бы то же, что голос Божий, ибо так как всякая наука обнимает какую-либо часть сущего, а часть сущего есть творение Божие и в законах своих являет определение воли Божией, то наука, взошедши до своих начал и до определения законов, действующих в известном круге бытия, указывала бы нам точные определения воли Божией, повиноваться которым есть неотложный закон для всякой разумной твари. Тогда каждая наука была бы как бы одною из книг Священного Писания, содержащею Божественное Откровение, а все науки в своей совокупности — Библией, Откровением Божиим в естестве вещей; тогда было бы у нас две Библии, одна писанная, а другая неписанная, но содержащаяся в бытии вещей. По идее-то оно действительно так, что наука могла бы требовать послушания и покорности, но на деле, как оно есть теперь, она того не стоит. Будет ли когда-нибудь стоить — неизвестно, но теперь ссылаться на нее — дело неправое.

    ЧУВСТВО ВЕРЫ
Господь, все содержащий в деснице Своей, держит и всякую душу. Чем же душа отвечает на это? Неотразимым исповеданием того, что есть Бог, от Которого как все, так и она зависит и в бытии, и в действовании, и в конечной участи. Это исповедание глубоко лежит в сердце как чувство или чутье. Оно не принадлежит разуму; напротив, когда разум, принимая то исповедание от сердца, начнет сам собою доходить до последних основ его, то теряет, а нередко заглушает его и в сердце на время. Тут происходит то же, что случилось с психологами, пристрастными к осязательности. Стали они доискиваться души, чтобы осязать ее, — и потеряли душу. Так и в деле веры. Нужно искать не осязательной доказательности, а только развивать то чувство. В этом и разум может быть помощником, может способствовать развитию религиозного чувства размышлением. Для этого ему исстари указаны известные четыре доказательства бытия Божия. Они показывают след Божий, и даже не след только, но как бы некое очертание лика Божия. Когда разум уяснит себе все эти показания как следует, то словно зеркало какое наводит на сокрытое в сердце чутье. Усмотрев себя в этом зеркале, оно сочетавается с тем ликом воедино и становится определенным исповеданием, или разумною верою. Так в порядке естественном. Но тут остается еще много пробелов. Их дополняет Божественное Откровение и сверх того прибавляет еще нечто такое, что не есть придаток для прикрасы, а дело существеннейшее, без которого все предыдущее — ничто. Сюда принадлежит таинство Пресвятой Троицы, воплощение Бога Слова и все домостроительство нашего спасения. Последние — что голова на теле, что глаза в портрете. Таково все здание веры. Основа — чувство Божества; далее идет естественное боговедение, затем — Божественное Откровение, которое одною стороною довершает только естественное ведение, а другою, существеннейшею, придает нечто новое, отчего все принимает настоящий вид. Ограничивающиеся только тем, что веруют в бытие Божие, в промышление, будущую жизнь и воздаяние, походят на здание без купола, на тело без головы. А безбожники? Эти уж выступили из натурального чина: они принадлежат к тому же классу, к какому уроды и умалишенные.

    СОЗЕРЦАНИЕ И ДЕЯНИЕ
Всякое дело имеет видимую и невидимую сторону, деятельную и созерцательную. Истинно богоугодное дело, по учению святого Исаака Сирианина, есть сочетание созерцания и деяния. Созерцание составляют мысли, возбуждающие и руководящие в деятельности; деяние же есть совершаемое вследствие того дело. Например, подаяние милостыни есть деяние, а видение в нищем Господа есть созерцание; терпение обид и напраслин — видимое деяние, а мысль, воодушевляющая к терпению, есть созерцание; стояние в храме или дома пред иконами, положение поклонов с крестным знамением, чтение и слушание молитв есть видимая сторона молитвы, а умное при сем предстояние Богу в сердце со страхом и трепетом есть сторона созерцательная. В каноне покаянном святого Андрея Критского это названо деянием и разумом, и значение их указано в примере Лии и Рахили. А иным кажется, будто созерцание есть дело только глубоких отшельников; между тем как оно есть дело, обязательное для каждого и при каждом поступке. Действие, без соответствующего созерцания, есть тело без души, или истукан бездыханный, имеющий подобие живой твари, но не имеющий жизни. Созерцание же и одно ценно; например, не имеющий что подать нуждающемуся, но искренно болезнующий о его нужде, равно как безрукий и безногий, не могущий стоять на молитве, но умом непрестанно припадающий к Богу, совершают вполне дело Божие, обязательное для них в их обстоятельствах. Отсюда сам собою решается вопрос: как без добрых дел спасались уходившие в леса и скрывавшиеся в пещерах. Все добродетели они имели в сердце, обладали, следовательно, существенною стороною доброделания — созерцанием. (Желающий пополнее об этом узнать пусть прочитает послание святого Исаака Сирианина к Симеону чудотворцу, где этот предмет разъясняется подробно. Автор.)

    НЕ ТРУБИ ПРЕД СОБОЮ
Не труби пред собою, заповедал Господь (Мф.6:2), и однако ж почти все трубят, или, вернее, почти у всех трубится. Кто-то подходит к сердцу, влагает в него уста свои и трубит, а человек внимает тому и восхищается. Хоть бы остепеняла нас мысль о том, что звук этой трубы, положим, хоть и нашей, но производится-то чуждою нам силою! А это и на ум не приходит; напротив, похвала нам кажется столь справедливою, что и поперечить ей как будто незаконно. Если рассудить как следует, то окажется, что тут-то мы и не достойны похвалы, когда трубим пред собою. Уж самое это трубление обличает скудость и не достоинство наше. Когда ты услышишь звук этой пагубной вражьей трубы, отстранись несколько от себя и, противопоставив себя себе, начни судить себя нелицемерно. Кто-то трубит в тебе пред тобою, что то и то хорошо в тебе, или то-то хорошо тобою сделано. Вникни порядком, отчего тебе лезет это в голову и занимает твое внимание? Оттого, подскажу тебе, что видно только и есть в тебе добреца. Если б у тебя было много добрых-то дел, или были только все добрые дела, то каждое дело в отдельности исчезало бы в массе их, не давая себя заметить. Как тот, у кого много денег, и внимания не обращает, когда приносят ему какие-нибудь десятки и даже сотни рублей, или как тот, у кого много одежд, и минуту не займется вновь сшитою одеждою, потому что их у него так много, что новая не представляет никакой особенности, так и богатый добрыми делами не станет останавливаться вниманием своим ни на каком частном своем деле. Каждое доброе дело исчезает у него, как капля в море, в богатстве его добро делания. Отсюда выходит, что если кто любуется своим добрым делом, то это потому, что оно, видно, одно только и есть. Доброе дело, хоть и несовершенное, всегда привлекает взор, а если б этих дел было много, то глаза разбежались бы, не зная, на каком остановиться. Вот ты и возьми себя с этой стороны, когда услышишь трубу в себе, да и протолкуй себе, что из того, что ты прицепился вниманием своим к этому делу, следует не самовосхваление, а укорение себя в скудости добродетелей. Верно, во всей сумме дел твоих не на что взглянуть, только и есть что это. А если это так, то состояние твое жалости достойно. Нет, не одно у тебя должно быть доброе дело, а вся жизнь твоя должна быть непрерывною цепью добрых дел. Не смотри на льстивость помысла самовосхваления, а, уразумевая силу его, переходи поскорее к тому убеждению, что верно ты беден добром, угодным Богу, когда услаждаешься тем или другим похвальным поступком. Не к высокому о себе мнению восходи, а нисходи к самоуничижению и к чувствам покаяния. Как только это сделаешь — труба тотчас замолкнет.

    ИСТИННАЯ СВОБОДА
Мы все ищем свободы — не по тому ли чувству, что мы — рабы? Да, рабы, но не по определению Создателя, а по нашей собственной вине. Господь назначал нас для господства над всем, а мы забылись и впали в узы рабства и стеснения со всех сторон. Внешняя несвободность еще не великая потеря: существенная потеря в том, что мы внутренне связаны, что потеряли господство над самими собою, сами в себе стали не властны. Кто-то другой властвует в человеке и над человеком, а человек и слова не смеет сказать наперекор и все покорно исполняет, что так настойчиво внушается ему. И главное в том горе, что не чует рабства своего: так забит!
Сознай же благородство свое и взыщи своих прав. Начало этому положи чувством рабства, чувством покаяния и сокрушения. Если покажутся слезы, то это лучше всего: они огонь, попаляющий узы страстей, а исповедь — удары меча, коими отсекается то то, то другое звено цепи греховной. Как птица, вырвавшись из тенет, радостно взлетает и реет в нестесняющем пространстве воздуха, так и душа, исторгшись из уз греха и страстей, начинает отрадно действовать в безграничной области воли Божией. Пророк испытал это на себе, когда сказал: хождах в широте, яко заповеди Твоя взысках (Пс.118:45).

    РОЖДЕСТВО ХРИСТОВО
Слава Тебе, Господи! И еще дождались мы светлых дней Рождества Христова, повеселимся же теперь и порадуемся. Святая Церковь нарочно для того, чтоб возвысить наше веселие в эти дни, учредила пред ними пост — некоторое стеснение, чтобы, вступая в них, мы чувствовали себя как бы исходящими на свободу. При всем том, она никак не хочет, чтобы мы предавались услаждению только чувств и одним удовольствиям плотским. Но исстари, наименовав эти дни святками, требует, чтоб самое веселие наше в течение их было свято, как они святы. А чтоб не забылся кто, веселясь, она вложила в уста нам краткую песнь во славу рождшегося Христа, которою остепеняет плоть и возвышает дух, указывая ему достойные дней сих занятия: Христос раждается — славите и прочее. Славьте же Христа, и славьте так, чтоб этим славословием усладилась душа и сердце, и тем заглушился позыв ко всякому другому делу и занятию, обещающему какую-либо утеху.
Славьте Христа: это не то, что — составляйте длинные хвалебные песни Христу — нет; но если, помышляя или слушая о рождестве Христа Спасителя, вы невольно из глубины души воскликнете: слава Тебе, Господи, что родился Христос! — этого и довольно; это будет тихая песнь сердца, которая пройдет однако ж небеса и внидет к Самому Богу. Воспроизведите немного пояснее то, что совершено для нас Господом, — и вы увидите, как естественно ныне нам такое воззвание. Чтоб это было для нас легче, приравняем к сему следующие случаи. Заключенному в темнице и закованному в узы царь обещал свободу… Ждет заключенник день-другой, ждет месяцы и годы… не видит исполнения, но не теряет надежды, веря цареву слову. Наконец показались признаки, что скоро-скоро; внимание его напрягается; он слышит шум приближающихся с веселым говором; вот спадают запоры — и входит избавитель… Слава Тебе, Господи! — восклицает невольно узник. Пришел конец моему заключению, скоро увижу свет Божий! Другой случай: больной, покрытый ранами и расслабленный всеми членами, переиспытал все лекарства и много переменил врачей; терпение его истощилось — и он готов был предаться отчаянному гореванию. Ему говорят: есть еще искуснейший врач, всех вылечивает, и именно от таких болезней, как твоя; мы просили его — обещал прийти. Больной верит, возникает к надежде и ждет обещанного… Проходит час, другой, более, — беспокойство снова начинает точить душу его… Уже под вечер кто-то подъехал… идет… отворилась дверь — и входит желанный… Слава тебе, Господи! — вскрикивает больной. Вот и еще случай: нависла грозная туча; мрак покрыл лицо земли; гром потрясает основания гор, и молнии прорезывают небо из края в край: от этого все в страхе, словно настал конец мира. Когда же потом гроза проходит и небо проясняется, всякий, свободно вздыхая, говорит: слава Тебе, Господи! Приблизьте эти случаи к себе, и увидите, что в них вся наша история. Грозная туча гнева Божия была над нами — пришел Господь-Примиритель и разогнал эту тучу. Мы были покрыты ранами грехов и страстей — пришел Врач душ и исцелил нас… Были мы в узах рабства — пришел Освободитель и разрешил узы наши… Приблизьте все это к сердцу своему и восприимите чувствами своими — и вы не удержитесь, чтоб не воскликнуть: слава Тебе, Господи, что родился Христос!
Не усиливаюсь словами моими привить к вам такую радость: это не доступно ни для какого слова. Дело, совершенное рождшимся Господом, касается каждого из нас. Вступающие в общение с Ним приемлют от Него свободу, врачевство, мир, обладают всем этим, и вкушают сладость того. Тем, кои испытывают это в себе, незачем говорить: «радуйтесь», потому что они не могут не радоваться, а тем, которые не испытывают, что и говорить: «радуйтесь», они не могут радоваться. Связанный по рукам и по ногам, сколько ни говори ему: «радуйся избавлению» — не возрадуется: покрытому ранами грехов откуда придет радость уврачевания? Как вздохнет свободно устрашаемый грозою гнева Божия? Таким можно только сказать: «пойдите вы к Младенцу повитому, лежащему в яслех, и ищите у Него избавления от всех обдержащих вас (обладающих вами.- Ред.) зол, ибо этот Младенец — Христос, Спас мира».
Желалось бы видеть всех радующимися именно этою радостию и не хотящими знать других радостей: но не все сущие от Израиля суть Израиль. Начнутся теперь увеселения пустые, буйные, разжигающие похоти: глазерство, кружение, оборотничество. Любящим все это сколько ни говори: «укротитесь» — они затыкают уши свои и не внемлют, и всегда доведут светлые дни праздника до того, что заставят милостивого Господа отвратить очи Свои от нас и сказать: «Мерзость Мне все эти празднества ваши!» И действительно, многие из наших увеселений общественных суть воистину мерзость языческая, то есть одни прямо перенесены к нам из языческого мира, а другие, хотя и позже явились, но пропитаны духом язычества. И как будто нарочно они изобретаются в большем количестве в дни Рождества и Пасхи. Увлекаясь ими, мы даем князю мира — мучителю своему, противнику Божию, повод говорить к Богу: «Что сделал Ты мне рождеством Своим и воскресением? Все ко мне идут!» Но да проносятся чаще во глубине сердца нашего слова 50-го псалма: оправдится Господь во словесех Своих и победит, внегда судити Ему…
Нас увлекает просвещенная Европа… Да, там впервые восстановлены изгнанные было из мира мерзости языческие, оттуда уже перешли они и переходят и к нам. Вдохнув в себя этот адский угар, мы кружимся, как помешанные, сами себя не помня. Но припомним двенадцатый год: за чем это приходили к нам французы? Бог послал их истребить то зло, которое мы у них же переняли. Покаялась тогда Россия, и Бог помиловал ее. А теперь, кажется, начал уже забываться тот урок. Если опомнимся, конечно, ничего не будет, а если не опомнимся, кто весть, может быть, опять пошлет на нас Господь таких же учителей наших, чтоб привели нас в чувство и поставили на путь исправления. Таков закон правды Божией: тем врачевать от греха, чем кто увлекается к нему. Это не пустые слова, но дело, утверждаемое голосом Церкви. Ведайте, православные, что Бог поругаем не бывает, и, ведая сие, веселитесь и радуйтесь в эти дни со страхом. Освятите светлый праздник святыми делами, занятиями и увеселениями, чтоб все, смотря на нас, сказали: «У них святки, а не буйные какие-нибудь игрища нечестивцев и развратников, не знающих Бога».

    САМОИСПЫТАНИЕ
(послание ко всем православным христианам)

Не раз уже предлагал я вниманию православных ту простую истину, что в христианстве существо дела состоит в настроении сердца — во внутренних расположениях, или внутренней нашей деятельности, но доселе еще не покушался вместе с ними войти внутрь, подвергнуть рассмотрению все бывающее там, чтобы каждый чрез то навык различать потом в себе доброе и худое и соответственно тому обходиться с собою. Сделаем это теперь.
Смежите же внешние чувства ваши, обратите око внимания внутрь и смотрите — что там.
На первый раз вы ничего не видите, не потому, что там не было ничего, а потому что там слишком много всего, но все сбито и бродит в беспорядочном смятении. Вы будете испытывать то же, что испытывают, когда бывает густой туман. Туман, как стеною, отграждает от нас все предметы и сокрывает их в себе; так точно и тот, кто в первый раз обращается внутрь себя, видит, что все внутреннее закрыто будто мрачным покровом. В этом можете удостовериться тотчас же. Но не прекращайте труда самоуглубления. Потерпите немного, и вы скоро начнете мало-помалу различать происходящее внутри вас, подобно тому, как вошедший со двора в слабоосвещенную комнату, постояв немного, начинает постепенно различать находящиеся в ней предметы.
Усугубьте же внимание и смотрите: вот предмет, который вас занимал, отошел; его место заступил другой, этот тотчас замещен третьим; не успел этот показаться, как его теснит четвертый, гонимый в свою очередь пятым и так далее. Одно помышление спешно сменяется другим — и это так быстро, что почти нет возможности дать себе отчета в том, что прошло чрез нашу голову. Эта подвижность помышлений не оставляет нас не только в промежутках занятий, например, при переходах с одного места на другое, но и во время их, как бы важны они ни были: и во время молитвы в храме и дома, во время чтения и даже углубленного размышления. Обычно называют это думанием; в существе же дела это есть расхищение ума, или рассеянность и отсутствие сосредоточенного внимания, столь нужного в деле управления самим собою. Вот это и поставьте первою чертою нашего внутреннего человека. Это похоже на смятение снежинок, падающих при ветре, или толчение насекомых в воздухе в летние вечера. Противоположное тому состояние у святых есть внимание ума, по коему ничто самовольно не входит в голову и не выходит из нее, а все подчинено свободе и сознанию, в коем обычно пребывает один Бог и лицо, созерцающее Его. Между этими противоположностями стоят разные степени душ, трудящихся в борьбе с помыслами и ревнующих об умиротворении их.
Присмотритесь еще внимательнее, и вы различите в себе, под этим смятением помышлений в уме, в воле — постоянную заботу об устроении своего быта, которая непрестанно точит душу, как червь, гонит человека-труженика от одного дела к другому, устремляя его все вперед и вперед по недовольству ничем обладаемым и при производстве одного всегда представляя сотни других дел, будто бы неизбежных. С первого пробуждения нашего от сна осаждает душу забота и не дает нам ни посидеть на месте, ни поговорить с кем-либо как должно, ни даже поесть спокойно, пока не свалит нас, утомленных, глубокая ночь на отдых, в свою очередь возмущаемый заботливыми сновидениями. Эта болезнь именуется многозаботливостью, которая снедает душу, словно ржа железо. Ее и поставьте второю чертою того, что происходит внутри нас. Противоположное сему свойство святых есть безпечалие, которое, впрочем, не есть беззаботность, а смиренный труд, правильный, состоящий в предании себя и своей участи всепромыслительному попечению Божию. Средину между ними составляет борьба самопромышления с смиренным преданием себя промышлению Божию, при посильном и своем труде.
Смотрите еще глубже, и вы должны увидеть внутри пленника, связанного по рукам и по ногам, против воли влекомого туда и сюда, в самопрельщении однако ж мечтающего о себе, что он наслаждается полною свободою. Узы этого пленника составляют пристрастия к разным лицам и вещам, окружающим его, от которых больно нам отстать самим и болезненно расстаться, когда другие отнимают их у нас. Как рыба, попавшаяся на удочку, хоть и плавает, но никак не дальше, сколько позволяет то нить, к которой прикреплена удочка, или как птица в клетке, хоть летает и ходит, но никак не дальше пределов клетки, так и пристрастия оставляют еще душе свободу действовать как хочет, пока она не касается предметов их, а коснись дело до этих предметов, душа никак не совладает с собою, и чем больше пристрастий, тем меньше круг свободы. А бывает и так, что иной всем связан и не в силах сделать движения в одну сторону без того, чтоб не причинить себе боли с другой. Подобно тому, как идущий где-либо в лесу и запутавшийся там и руками, и ногами, и платьем в прилипчивую траву, каким бы членом ни двинул, чувствует себя связанным: таким точь-в-точь чувствует себя и пристрастный ко многому тварному. Это поставьте третьей чертой нашего внутреннего состояния — пристрастность. Противоположное ему свойство святых есть отрешенность от всего, свобода сердца, внутренняя независимость. Средину между ними составляет работа над освобождением сердца от пристрастий.
Расхищение ума, многозаботливость и пристрастность — это еще не вся доля наша. Хоть они качествуют внутри, но все еще витают как бы на поверхности сердца. Приникнем же глубже вниманием к этому сердцу и прислушаемся к тому, что там. Упреждаю ваше соображение сравнением: путник в горах, он видит пещеру, вход в которую прикрыт разросшеюся травою, внутри мрак. Приложив ухо, он слышит там шипение змей, рычание и скрежет зубов диких зверей: это образ нашего сердца. Случалось ли вам когда наблюдать за движениями его? Попробуйте сделать это, хотя в продолжение небольшого времени, и смотрите, что там делается: получили неприятность — рассердились; встретили неудачу — опечалились; враг попался — загорелись местью; увидели равного себе, который занял высшее место, — начинаете завидовать; подумали о своих совершенствах — заболели гордостью и презорством. А тут человекоугодие, тщеславие, похоть, сластолюбие, леность, ненависть и прочее — одно за другим поражают сердце, и это только в продолжение нескольких минут. Все это исходит из сердца и в сердце же возвращается. Справедливо один из подвижников, внимательных к себе, созерцал сердце человеческое полным змий ядовитых, то есть страстей. Когда загорается какая-либо страсть — это то же, как бы змий выходил из сердца и, обращаясь на него, уязвлял его своим жалом. И когда выникает (высовывается.- Ред.) змий — больно, и когда жалит — больно… Ужаливая, питается он кровию сердца и тучнеет; тучнея, делается более ядовитым и злым и еще более тиранит сердце, в котором живет. Так бывает не с одною только страстию, но со всеми, а они никогда не живут поодиночке, а всегда все в совокупности, заслоняя, но не истребляя одна другую. Таково сердце человека, работающего греху, кто бы он ни был. В противоположность этому, сердце святых свободно от страстей, или украшается бесстрастием. В средине стоят борющиеся со страстьми и похотьми под знамением подвигоположника Господа, в Его всеоружии.
Ну, что же? Поредел ли теперь для вас мрак, сокрывающий наше внутреннее? И если поредел, то на радость ли, или на горе? Горе рассеянным, многозаботливым, привязанным к чувственному и терзаемым страстями!.. Блаженны, напротив того, души, внимательные к себе, успокоивающиеся в Боге, отрешившиеся от всего и очистившие сердце свое от страстей! Благословенны и труды тех, которые, оставя пагубы первых, стремятся востечь (восходить.- Ред.) к блаженству вторых!

    САМОИСПРАВЛЕНИЕ
Все мы знаем, что надо принадлежать сердцем исключительно Господу и все, малое и великое, обращать на угождение Ему единому, но когда приходится приступить к делу, отрешиться от всего, мы прибегаем к разным оговоркам, чтоб остаться при своих привязанностях: «Где нам! — говорят.- Эта высокая жизнь принадлежит только избранникам, а мы хоть кое-как. Кто избран, тот особенно и призывается, как, например, апостол Павел и прочие». А эти избранники разве не сами пошли по зову Господа? Разве связанными влекла их благодать? Нет, услышали слово, покорились и устремились к Господу. Положим, что есть особые избранники и что у них все особо, но есть ведь и общий для всех путь — вот этим общим путем и пойдем. Обще же мы все избраны; коль скоро слово истины коснулось нашего слуха — значит, мы избраны. Нас зовет Господь, и мы безответны, если не пойдем вслед Его. Посмотрите, как обращались другие. Один услышал: не скрывайте себе сокровищ на земле (Мф.6:19) — и все оставил; другой прочитал: всуе мятется человек, сокровиществует, и не весть кому соберет я, — оставил суету, и вступил на твердый, прочный путь благоугождения; третий взглянул на Распятие с надписью: «Вот что Я для тебя сделал; что делаешь ты для Меня?» — и всем сердцем предался Господу. Что ж, это разве все чрезвычайные требования? Да мы всякий день слышим и читаем тысячи подобных истин. Можно ли после этого считать себя непризванным? Нет, не за призванием дело, а за нами. Как обратились эти обратившиеся? Сознали, что нет жизни, кроме жизни в Господе, и переменили свою неподобную жизнь. Так бывает и у всех. Внутреннее изменение, или перелом зависит от добросовестности в отношении к познанной истине, а такая добросовестность всегда зависит от нас. Во внутреннее святилище сердца из посторонних никто не войдет: там все решает сам человек с своею совестью и сознанием. Станем же сами в себе пред лицом Бога, воспроизведем живее все, чего хочет Бог, и, сознав неотложность того для нашего спасения, положим в сердце своем так: отселе начну принадлежать Господу всем сердцем и работать Ему одному всеми своими силами — и совершится наше избрание, которое и есть сочетание нашей решимости с призванием Божиим. Господь близ; Он ко всем приходит и толцет (стучит.- Ред.) в сердце — не отворит ли кто. Если сердце — замкнутый сосуд, то кто виноват? Всему виною наша недобросовестность в отношении к познанной истине. Если бы этого не было, все и всегда были бы устремлены ко Господу.
И много ли требуется? Ведь мы не совсем же чуждаемся Господа. Только угождение Ему стоит у нас не на первом месте, не есть главное наше дело, а как бы приделок. Дело же у нас — угождение себе, угождение людям и обычаям мирским. Поставьте теперь угождение Господу на первом месте и перестройте все прочее по призванию одной этой цели, и ваше внутреннее настроение изменится. Во внешнем останется все то же, только сердце станет новое. Вот и все. Много ли это?

    БЛАЖЕНИ МИЛОСТИВИИ (Мф.5:7)
Всякому просящему у тебя дай, — заповедует Господь (Лк.6:30). Это одна из первых заповедей в христианстве, о ней часто напоминают и Господь, и святые апостолы и, чтобы расположить нас ревностнее исполнять ее, оградили ее самыми трогательными побуждениями и самыми поразительными угрозами. Всякий это знает и всякий, по совести, считает себя обязанным помогать нуждающимся по силам своим. Между тем, если пересмотреть дела наши построже, то не найдется, может быть, ни одного дела, которое исполнялось бы нами с меньшим вниманием, как обязательное для нас вспомоществование нуждающимся. Помогаем кое-как, лишь бы отделаться от докучливого просителя, а иногда и совсем отказываем — и не большею ли частию последнее? И чего не придумали скупость и своекорыстие, чтоб оправдать свою холодность к нуждающимся! Ложность прошений, праздность просителей, свои недостатки, тяжелые времена, необходимость запасаться самим на черный день и прочее. Все эти мысли ходят между невнимательными к долгу своему в речах и поговорках, заходят и к внимательным и их нередко сбивают с правого пути действий.
В то время, когда надо помогать, прежде всего приходит на мысль: «Да нуждается ли просящий — кто его знает! Привык — и просит, а нужды, может быть, не имеет никакой». Кто говорит, бывают и такие, но знаем ли мы наверно, что то лицо, которое стоит перед нами, действительно принадлежит к этому классу? А если не знаем, так зачем же подозревать, и тем паче отказывать по одному только подозрению? А может быть, это — мать, которая оставила дома голодных детей, или отец семейства, у которого жена больна и дети раздеты, или сироты, старшие из сирот бесприютных? Таким, конечно, вы не откажете. Но смотрите так и на всех просящих у вас и не оскорбляйте их подозрением. Что, если действительно нуждающийся, у которого и без того тяжело на сердце, прочитает в глазах ваших такое подозрение? Ведь это только увеличит скорбь и тяготу его, и, вместо утешения, он отойдет от вас еще с большею скорбью. Хорошо ли это? То, что у него не мутно в глазах, лицо не искажено, поступь тверда и одежда не в заплатах, — так он уж, значит, и не стоит вашего милосердия? Так что ж, вы разве хотите, чтоб он дошел до последней крайности, которая, быть может, и начнется тотчас вслед за вашим отказом? Да разве заповедь Спасителя только тех хочет прикрыть, которым уж некуда деваться, которые не имеют ни крова, ни пищи, ни одежды, ни сил? Нет, для помощи такого рода людям не нужна особая заповедь. Он говорит: всякому просящему у тебя дай. Вы и будете давать; только поставьте себе правилом не подозревать просящего, не рисовать позади его картины предполагаемого довольства, а скорее картину крайней нужды и действительно гнетущую его скорбь. Тогда само сердце не даст вам покоя до тех пор, пока вы не облегчите его участи. Ныне много распространяют подозрений на бедных, но на все эти подозрения можно поставить одно решение: удостоверьтесь, кто именно просит не по нужде или не на нужду, такому и не давайте, а отказывать всем потому только, что есть ложные просители — грех. Святой Иоанн Милостивый не так делал: он не отказывал даже и тем, о коих все знали, что они не бедны, и когда ему говорили об этом, он ответствовал: «Верно, в ту пору они терпели крайнюю нужду».
Иногда от просителя мы обращаемся к себе и говорим: «Да где же взять? Едва достает на свои нужды, с трудом сводим концы с концами». Когда не из чего давать, то никто к тому и не обязывает. Подавать должно от избытков: аще усердие предлежит, говорит святой апостол Павел, по елику аще кто имать, благоприятен есть, а не по елику не имать. Не 6о да иным убо отрада, вам же скорбь (2Кор.8:12-13). Но только правда ли, что у нас ничего не остается за удовлетворением своих собственных нужд? Кроме того, разумно ли определено у нас то, что следует считать своею нуждою? Нужда ведь такое дело, которое очень можно и сократить, и расширить. Исключите расходы на то, что считают нужным привычка, прихоть, тщеславие, пустые требования мира, удовольствия света, — сколько будет оставаться в пользу нуждающихся!.. Положим, что даже и этих ненужных нужд нет, стоит только захотеть, тогда и из самой существенной нужды, из пищи, одежды и прочих потребностей благоразумие всегда сумеет отделить часть Христову. Нуждами отговариваются от вспомоществования только скупцы да расточители.
Говорят еще иногда: «Чего праздно шатаются! Работали бы и таким образом доставали бы себе хлеб!» Требование самое справедливое. И апостол заповедует трудиться, делая своими руками, чтоб не только удовлетворять своим нуждам, но иметь что подать и требующему (см. Еф.4:28). Но, отговариваясь под таким предлогом от вспомоществования, уверены ли вы, что просящий может трудиться? Старому, малому и немощному куда уж там трудиться! Но пусть он и может трудиться, да есть ли у него работа? Иной и готов бы работать, да не к чему рук приложить. В притче о делателях одна часть их до одиннадцатого часу, то есть почти до полуночи не имела работы оттого, что никто не нанимал. Но пусть и работа будет, да такова ли она, чтоб доставляла средства на все потребности? Как часто трудятся день и ночь, а все томятся нуждами, особенно когда один работает для многих. Хорошо говорить: трудись, но надобно наперед устроить так, чтобы просящий мог пропитать трудом своим и себя, и других. Тогда отказывайте ему, а без того отказывать — все то же, что заставлять его умирать с голоду.
И чего не говорят люди в извинение своей неподатливости и жестокосердия! Один говорит: «Тяжелые времена! Куда уж тут думать о других, хоть бы себя-то прокормить!» Другой: «Себе нужно, надо припасать денежку на черный день». Третий: «Да разве я один что ли? Есть подостаточнее меня — подадут». Четвертый: «Ну, что же, я и подаю, что попадается под руку». Рассудите милостиво, есть ли тут что-нибудь похожее на правду? Тяжелые времена, говорят, но если они тяжелы для людей достаточных, то во сколько раз тяжелее для бедных? Значит, не прекращать, а увеличивать следует в таких случаях вспомоществование. Надо, говорят, припасать на черный день, положим, что надо, но ведь и на это должна быть мера. Иначе наши воображаемые будущие нужды никогда не позволят нам помочь бедным в их действительных нуждах. Притом, будущее от нашей ли предусмотрительности зависит или от устроения Промыслом Божиим? Уж, конечно, от последнего. Ну, так привлеките ж к себе милость Божию вашим милосердием к нуждающимся, и тогда будете иметь верный залог благоденствия в будущем. Укажите мне пример, что какой-либо дом разорился от щедродательности неимущим! А я вам укажу тысячи таких, которые пошли по миру от расточительности… Другой, говорят, подаст — да подаст ли другой-то? А если и он так же скажет: другой подаст, а там третий и четвертый, — не будет ли это значить то же, что оставить бедного на произвол судьбы? Нет, не так. Господь послал этого бедного именно тебе — ты и помоги ему, не пропускай случая, который, может быть, не повторится. «Я ведь подаю, — говоришь ты, — что попадается и когда придется»; хорошо, но значит ли это подавать во всей широте долга и по всей мере возможности? Значит ли это обращать все внимание и усердие к сему святому делу? И не эта ли небрежность бывает причиною, что пособие попадает не в должные руки и употребляется не как следует? Подаешь кому придется, а тем кто поможет, которых стыд удерживает дома и которые молча терпят, может быть, более, чем вопиющая о себе нужда? Нет, истинно христианское сердоболие не довольствуется этим; оно само спешит в места бедности, чтобы своими руками осязать раны ее и тотчас же приложить потребный целительный пластырь.
Вот сколько придумано врагом злых помышлений, чтоб отвлекать и добрых людей от вспомоществования! Признаемся, что в большей или меньшей мере мы все, по временам, увлекались ими. Положим же отселе в сердце своем не поддаваться им более, ибо если все они так слабы пред нашим простым рассуждением, то как устоять им на суде правды Божией, которая видит все — и в делах, и в чувствах сердца до последних сокровенностей?
Блажени милостивии!

    ВОЦАРЕНИЕ ГОСПОДА ВНУТРЬ НАС
Царствие Божие внутрь вас есть, сказал Господь (Лк.17:21), научая народ делу спасения. Если Царствие Божие там, где царствует Бог, то искать Царствия Божия, которое внутри нас есть, значит искать того, чтобы Бог воцарился в нас, царствовал над нами. Все дело, следовательно, за тем, чтобы воцарить Господа внутри нас. Над чем же воцарить? Над всем, что есть в нас: над мыслями, желаниями, чувствованиями, делами. Всякую силу нашу надо привесть к подножию престола Его и показать Ему, да царствует Он над умом нашим, нашею волею и нашим сердцем.
Как это бывает и когда?
Бог есть царь ума нашего, когда ум, чрез покорность вере усвоив себе все, сообщенное нам в святом Откровении, думает о едином Боге и о всем сущем и бывающем судит по Богу.
Бог есть царь нашей воли и совести, когда, напечатлев в себе заповеди Божий и положив их непреложным для себя законом, мы ни в малом, ни в великом не позволяем себе отступать ни на одну йоту от сознанной воли Божией.
Бог есть Бог сердца нашего, когда, ощутив сладость Божественного, оно отвергает все земные сласти и, ни в чем земном не находя вкуса, все живет на небе — там, где и полагает сокровище свое.
Но Царствие Божие отвнутрь простирается и вовне, ибо, когда все сказанное совершится внутрь нас, тогда и все внешнее перестраивается по тому же духу и направлению. По тому же духу начинают действовать и язык, и глаза, и слух, и все другие чувства; тем же духом направляется тогда всякое движение и всякое действие вовне, наедине, в семействе, на должности, в обществе и во всех житейских отношениях, словом — тогда во всех проявлениях нашей жизни внутренней осязательным правителем бывает Бог, что и печатлеется во внимании всех по слову Господа: тако да просветится свет ваш пред человеки, яко да видят ваша добрая дела и прославят Отца вашего, Иже есть на небесех (Мф.5:16).
В ком воцарился Бог внутри, того вы видите участвующим во всех делах, к каким обязывает его положение его в обществе, но в них он только внешно, внутренно же весь в Боге, от Коего и исходят для него мановения на всякие дела и начинания, на число их, широту и образ совершения. В таких людях осуществляется именно то, что заповедует апостол: да имущии жены, яко не имущии будут, и плачущии, якоже не плачущии; и радующиися, якоже не радующиеся, и купующии, яко не содержаще, и требующии мира сего, яко не требующе (1Кор.7:29-31).
Так-то. Кем взыскано и обретено Царствие Божие, в том бывает Бог всяческая во всех (1Кор.15:28), так что, как на небе почивает Он на херувимах и серафимах, так почивает и в нем, на всех силах его духа, который и сам, срастворившись в нем сознанием и самодеятельностию, все и внутренно, и внешно направляет к угождению Ему единому, возлюбив Его всем сердцем, всем помышлением и всею крепостию своею (Лк.10:27).

    ОБЛАСТЬ, ИСКЛЮЧАЮЩАЯ ПРОГРЕСС
Есть область, не подлежащая уже поновлениям именно потому, что, будучи обновлена однажды, она пребывает неизменно новою и всеобновляющею. Древняя мимоидоша, сказал апостол, се, быша вся нова (2Кор.5:17). А за тем что? Чаяние твари откровения сынов Божиих чает (Рим.8:19); мы, говорит, воздыхаем, и вся тварь воздыхает с нами. О чем же? Об освобождении от работы тления. Когда? В будущее возустроение всего (см. Рим.8:20-23). Таким образом, после обновления человечества в Господе Иисусе Христе благодатию Святого Духа чрез апостолов — обновления, действующего и доныне в Святой Церкви Божией, желать и ожидать с воздыханием благоволено нам только одного обновления — обновления всей твари, имеющего последовать при кончине мира. До того же времени нам надлежит пребывать во всем спасительном устроении, которое предано Господом Церкви Святой на хранение непреложное. Застой, думаете? Нет, в том-то именно и сокрыт истинный оживительный, приснодвижущийся дух. Само устроение христианства — точно, неподвижно, но всякий вступающий в него и проходящий его, с первой минуты став причастником обновления, потом постепенно крепнет в нем, пока не облечется совершенно в нового человека, созданного по Богу в правде и преподобии истины (Еф.4:24). В этом-то и заключается таинство, сокрытое от премудрых и разумных и открываемое только младенцам по духу веры.
Для христианина истинное обновление уже завершено. Все другие поновительные приемы не должны касаться той его стороны, по которой он есть христианин. Эта часть окончательно определена и должна оставаться неприкосновенною. Пусть все вокруг нас движется и изменяется — мы не должны увлекаться тем, потому что во всем этом может быть много такого, что идет наперекор Христовой истине и христианскому убеждению.
Непрестанно изменяются и поновляются формы слова человеческого — и пусть. Но если во всех многоречивых произведениях его вы редко встречаете, или и совсем не встречаете того, что выражает существо христианства, то знайте, что оно приняло ложное направление, и не подражайте ему.
Быстро идут науки вперед — и пусть. Но если они допускают выводы, противные откровенным истинам, то ведайте, что они уклонились на распутье лжи, и не идите вслед их.
Размножаются повсюду удобства жизни — и пусть. Но это никак не может изменить той истины, что узкие врата и тесный путь вводят в живот вечный, и кто стал бы проповедовать противное сему, тот проповедовал бы ложь. Не слушайте его!
Утончаются формы взаимных отношений в виде гуманности, цивилизации — и пусть. Но да не обольстит кто-либо вас лестью, будто в угоду всему этому истина может подать руку лжи, дух — плоти, Христос — велиару. Кто стал бы утверждать так, в том нет истины. Не имейте части с ними!
Изобретается все к упрочению благоденствия на земле — и пусть. Но то несомненно, что это никогда не дойдет до того, дабы уже не нужно было, по обетованию Божию, чаять нова небесе и новы земли (2Пет.3:13). Кто решился бы настаивать на этом, тот пошел бы против истины. Уклоняйтесь от такого!
Так и во всем. Следует утвердить в себе сознание духа веры и жизни христианской и, храня его непоколебимым, все несогласное с ним отвергать. Такое сознание будет для нас то же, что утес среди волн морских. Мы в мире живем, и потому нельзя не сталкиваться с тем, что в нем происходит, но в том, что сталкиваемся, еще не лежит какая-нибудь необходимость увлекаться всем наряду с другими. Напротив, тут-то и призыв сознавшим истину стоять за нее и обличать ложь.

    РОЖДЕННЫЙ ОТ БОГА, ГРЕХА НЕ ТВОРИТ (1Ин.3:9)
Как же это мы и в себе, и вокруг себя видим царствующий грех? Обетование Божие не верно что ли, или благодать Божия обессилела? Ни то, ни другое: елика бо обетования Божия, в Том ей и в Том аминь (2Кор.1:20), а в ком благодать, тот все может о укрепляющем его Иисусе Христе (Флп.4:13). Причина такому горестному явлению не в Боге, а в нас самих, в том, что мы с своей стороны не употребляем обязательных для нас условий и не пользуемся как должно указываемыми нам средствами. Врач не виноват в неуспехе лечения, когда больной не слушает его указаний и не употребляет прописываемых ему лекарств.
Кто не борется с грехом, тот не одолевает его; кто не одолевает, тот падает в грех и пребывает в нем. Напротив, кто противится греху и нудит себя на добро, тому всегда готова помощь благодатная; укрепляемый ею, он хоть и не без труда, но всегда может уклониться от зла и сотворить благо. Стало быть, главное наше дело — борьба с грехом. Борющемуся надо иметь оружие, а потом знать, против кого воевать и как воевать.
Оружия против греха следующие: молитва, хождение в церковь, всестороннее послушание, чтение слова Божия и святых отцов, трезвенное внимание к себе, телесный труд, бдение, поклоны, уединение, хранение чувств, воздержание, пост. Все эти оружия вытекают из свойства самой борьбы и все существенно необходимы в деле духовной брани.
Но положим, что кто-нибудь вооружился всеми ими, — все ли он сделал? Нет, надо еще действовать ими и действовать не кое-как, а целесообразно, иначе они не принесут ему всей пользы. Иной, например, берется читать духовное и все читает, все читает, до утомления, а сам себе не уяснил наперед, для чего это надо делать и чего таким занятием нужно стараться достигнуть. Иной примется поститься и постится без жалости, до истощения сил, а сам себе не определил, для чего именно ему надо поститься и в какой мере, и что имеется при этом в виду. Я привожу эти примеры не затем, чтобы подать повод судить неблаговолительно об указываемых оружиях, но затем, дабы показать, что неблагоразумное действие ими и ненаправление их к должной цели отнимают у них присущую им силу — преодоление греха. Как именно надо действовать, я определю кратко. Не следует ставить целью всеоружия христианского самые всеоружия; не следует ставить целью поста только пост, целью уединения — только уединение, целью поклонов — только поклоны: цель всего этого должна быть вне, в определении и побеждении живущего в нас греха.
Что такое живущий в нас грех? Самолюбие, со всем полчищем страстей, вытекающих из него. Самолюбие — корень, из которого вырастает гордость, своекорыстие, чувственность. Это главные стволы греховного дерева, от них идут отпрыски — тщеславие, ненависть, зависть, гнев, уныние, похоть. Не будь этих страстей, мы всегда действовали бы правильно, жили бы по заповедям Божиим без всякого труда. Отчего, например, купец обмеривает или берет лишнюю цену? От корысти; не будь корысти, он так не поступал бы. Отчего бранятся и даже дерутся, примером, на дуэлях? От гнева; не будь гнева, все дела улаживались бы мирно. Отчего один другому делает зло? От ненависти или зависти; не будь этих страстей, не было бы и злодейств. Словом, если б не было в нас страстей, мы все жили бы свято и непорочно, в мире и любви, во взаимном вспомоществовании и содействии друг другу. Стало быть, страсти суть главные наши враги, их-то особенно надо нам и побивать, против них-то направлять всю воинственную духовную силу, или все наше духовное всеоружие. Если мы этого не сделаем, то потрудимся напрасно и со всеми этими оружиями не получим никакого успеха; тяготу вооружения понесем, а победного венца не получим; мало того — сами себя можем поранить этим оружием. Отсюда вот какой общий вывод: прими все оружия духовные и действуй ими мужественно и бодренно, но действуй не кое-как, а с определенной целью, направляя их против определенно известной тебе и борющей тебя страсти.
Теперь укажу коротко, как надо бороться, или вести брань и действовать духовным оружием.
1. Не задумывайте поднимать войну против всего полчища страстей — не совладаете, а вооружайтесь всякий раз против той страсти, которая воюет на вас. Одолевает гордость — боритесь с гордостью, одолевает гнев — боритесь с гневом, одолевает зависть — боритесь с завистью, какой враг перед вами, того и бейте, на того и устремляйте все воинские силы ваши и все ваше внимание. Погонитесь искать других — этот нападет сбоку или в тыл, и победа проиграна.
2. Поспешите отделить себя от врага и противопоставить себя ему, а его себе. В духовной брани не то, что в чувственной: тут враг стоит против тебя и виден, а в духовной — и враг, и мы все в одной душе и в одном сердце. Вся беда наша оттого, что мы не умеем отделить себя от врага и разъединиться с ним; думаем, что страстное движение, тревожащее нас, — это мы, наша природа, и спешим удовлетворять ей, между тем как оно — не наша природа и не мы, а враг наш. Это заблуждение есть источник всех наших грехопадений и неправых дел. Если бы мы на первых порах успевали отделять страсть от себя, то стремились бы не удовлетворять, а противостоять ей.
3. Отделив от себя беспокоящую нас страсть и сознав ее врагом своим, начинайте воевать против нее, бороть ее, перебирая одно оружие за другим, пока она не убежит или не спрячется от вас, или пока не успокоится душа. Поститесь, молитесь, читайте, размышляйте, уединяйтесь, сходите к отцу духовному, ступайте в церковь, кладите дома поклоны, словом — употребите все, что находите пригодным, чтоб только одолеть врага. Иногда страсть сразу скроется, иногда долго борет — наше дело не ослабевать и терпеть в подъятии воинственных подвигов, пока душа не успокоится совершенно.
4. Враг прогнан, страсть погашена, душа успокоилась, но это еще не значит, чтобы та или другая страсть была поражена насмерть, нет, она только притаилась, устранилась на время, хотя и пораженная. Новый случай — и она тотчас встанет, хоть и не с тою уже силою. Вы одолели страсть в известном случае, но таких случаев она найдет тысячи и снова начнет бороть и вызывать на брань. Это значит, что христианину никогда не должно слагать с себя всеоружия; он — бессменный воин, который всегда должен быть готовым на брань. Вот в этом-то смысле и сказано: претерпевый до конца, той спасен будет (Мф.10:22).
Вот и вся программа брани! Сознав врагом своим в эту минуту борющую вас страсть, начинайте поражать ее оружием своим, употребляя то то, то другое, пока ее прогоните. Прогнали — стойте и смотрите, и ждите снова нападения со стороны той же или другой какой-либо страсти. Когда нападет, и с нею поступайте так же, как и с тою, с которою боролись и которую, по милости Божией, победили. Так всякий день, всякий час и каждую минуту.
Когда же конец? Определить этого нельзя. Можно сказать только то, что чем кто бодреннее борется, не поддаваясь никакому страстному влечению, тем скорее начинают ослабевать в нем страсти, и, по мере того, как длится такая неуступчивая брань, мир и тишина начинают водворяться в душе. С продолжением времени она приходит в тихое и мирное устроение, в котором, как в полночной тишине, начнет царствовать глубокое безмолвие — знак, что враги далеко прогнаны или положены на месте.
Помоги, Господи, всем нам получить такое благо!

    НЕОБХОДИМОСТЬ И СВОБОДА
Всеправящая десница Божия имеет два закона для Своих действий: иначе действует она на мир вещественный, иначе на разумных тварей. Мир вещественный неуклонно идет по положенным в нем силам и законам к указанной ему цели, тут нет места произволу. Только ради высших нравственных целей Божественное мановение приостанавливает, ускоряет или изменяет такое течение на время, и то лишь в известном месте и случае, оставляя его, кроме сего, неизменным всюду.
Не то в отношении к разумным тварям, для которых мир вещественный есть только место развития, поприще и сцена действования. Господь и здесь назначает частные и общие цели, но к достижению их никого не связывает, а ожидает, чтобы разумно-свободные твари сами сознали эти цели и сами себя определяли свободно к достижению их. Кто входит в намерения Божий, тот ублажается и блаженствует; кто не хочет войти и уклоняется от них, тот становится отверженным и страдает. Но такое уклонение некоторых не делает того, чтобы намерение Божие осталось неисполненным. Одни лица не исполнили, другие вступят на место их, чтобы исполнить; если и эти не исполнят, воззваны будут третьи и четвертые, пока, наконец, явятся такие, которые верно их исполнят.
Неизменность законов промышления Божия относительно разумных тварей состоит в неизменности целей, а исполнителям их предоставлен полный произвол, полная свобода и, стало быть, изменчивость.
Следовательно, задача и частных лиц, и целых обществ, и государств состоит в том, чтобы войти в намерения Божии и исполнять их, попасть на путь промышления Божия и идти по нему. Народ, верный указаниям Божиим, благословляется и благоденствует, стоит и крепнет; народ, перестающий быть им верным, слабеет по мере своей неверности.

    ЧИН ПРАВОСЛАВИЯ
Редко бывает, чтоб совершающийся в воскресенье первой недели Великого поста чин Православия проходил без нареканий и упреков не с той, так с другой стороны. Иным кажутся церковные анафемы негуманными, иным — стеснительными. Все такого рода предъявления, может быть, и уважительны в других случаях, но уж никак нейдут к нашему чину Православия.
Что такое Святая Церковь? Это — общество верующих, соединенных между собою единством исповедания богооткровенных истин, единством освящения богоучрежденными таинствами и единством управления и руководства богодарованным пастырством. Единство исповедания, освящения и управления составляет устав этого общества, который всяким вступающим в него должен быть исполняем неотложно. Вступление в общество обусловливается принятием сего устава, согласием на него, а пребывание в нем — исполнением его. Посмотрите, как распространилась и распространяется Святая Церковь. Проповедники проповедуют; из слушающих одни не принимают проповеди и отходят, другие принимают и вследствие сего освящаются святыми таинствами, поступают под руководство пастырей и воцерковляются. Вступая в Церковь, они сливаются со всеми, объединяются и, пока составляют едино со всеми, до тех пор и в Церкви пребывают.
Из этого простого указания на ход образования Церкви видно, что Святая Церковь как общество составилась и стоит, как и всякое другое общество. Так и смотрите на него, как на всякое другое, и не лишайте его прав, усвояемых каждому обществу. Возьмем, например, общество трезвости. У него есть свои правила, исполнять которые обязуется всякий член, и всякий член его потому и член, что принимает и исполняет его правила. Случись же, что какой-либо член не только отказывается от исполнения правил, но на многое смотрит совсем иначе, чем общество, даже восстает против самой цели общества и не только сам не хранит трезвости, но и других подбивает к тому, понося самую трезвость и распространяя противные ей понятия, — что обыкновенно делает общество с такими? Сначала увещевает, а потом исключает из среды своей. Вот и анафема! И однако ж никто против этого не восстает, никто не укоряет общество в бесчеловечии; напротив, все признают, что общество действует совершенно законно и что если бы оно стало действовать иначе, то не могло бы существовать. За что же укорять Святую Церковь, когда она действует подобным же образом? Ведь анафема есть не что иное, как отлучение от Церкви, или исключение из среды своей тех, которые не исполняют условий единения с нею, начинают мудрствовать иначе, чем она, иначе, нежели как сами обещались, вступая в нее.
Посмотрите, какие лжеучения и какие лжеучители отлучаются. Отвергающие бытие Божие, бессмертие души, Божественное промышление, не исповедующие Пресвятыя Троицы, Отца и Сына и Святаго Духа — Единого Бога, не признающие Божества Господа нашего Иисуса Христа и искупления нашего крестною Его смертью; отметающие благодать Святаго Духа и Божественные таинства, подающие ее, и прочее. Видите, каких предметов они касаются! Таких, собственно, по коим Святая Церковь есть Церковь, на которых она утверждается и без которых она не может быть тем, чем есть. Следовательно, те, которые вооружаются против таких истин, суть то же в Церкви, что в житейском быту люди, покушающиеся на жизнь и достояние наше. А ведь ворам и разбойникам не позволяется действовать свободно и безнаказанно нигде, и когда их вяжут и предают суду и наказанию, никто не считает этого негуманным, или стеснением свободы, напротив, в этом самом усматривают дело человеколюбия и обеспечение свободы в отношении ко всем другим членам общества. Если вы здесь так судите, то судите так же и об обществе церковном. Лжеучители — ведь это воры и разбойники; они расхищают собственность Церкви, развращают и губят членов ее. Что же, неужто она поступает худо, когда вяжет их, судит и извергает вон? И разве с ее стороны было бы человеколюбиво, если б она равнодушно смотрела на действия таких лиц и предоставляла им полную свободу губить всех? Какая мать позволит змее свободно подползти и ужалить свое дитя, еще малое и не понимающее угрожающей ему опасности? Если бы в ваше семейство ворвался разбойник или втерлась какая-нибудь развратница, и первый начал бы душить и резать ваших детей, а последняя развращать вашего сына или дочь, что ж, вы равнодушно смотрели бы на их действия из опасения прослыть негуманными и отсталыми? Вы не вытолкали бы их вон и не затворили бы для них дверей вашего дома? Смотрите таким же образом и на действия Святой Церкви. Видит она, что являются люди, растленные умом, и вносят тлю свою в среду других, и восстает против них, и гонит их вон, да кроме того предостерегает и других: «Смотрите, вот такой-то и такие-то хотят губить вас, не слушайте их и бегите от них!» Церковь в таком случае исполняет долг материнской любви и, следовательно, поступает человеколюбиво, или, по-нынешнему, гуманно.
У нас теперь много расплодилось нигилистов и нигилисток, естественников, дарвинистов, спиритов и вообще западников, — что ж, вы думаете, Церковь смолчала бы, не подала бы своего голоса, не осудила бы и не анафематствовала их, если бы в их учении было что-нибудь новое? Напротив, собор был бы непременно, и все они, со своими учениями, были бы преданы анафеме; к теперешнему чину Православия прибавился бы лишь один пункт: «Бюхнеру, Фейербаху, Дарвину, Ренану, Кардеку и всем последователям их — анафема!» Да нет никакой нужды ни в особенном соборе, ни в каком прибавлении. Все их лжеучения давно уже анафематствованы в тех пунктах, которые упомянуты выше. Видите ли теперь, как мудро и предусмотрительно поступает Церковь, когда заставляет совершать нынешний оклик и выслушивать его! А говорят, несовременно. Напротив, теперь-то и современно. Может быть, лет за полтораста назад оно было и несовременно, а по нынешнему времени не то что в губернских городах, но во всех местах и церквах следовало бы ввести и совершать чин Православия, да собрать бы все учения, противные слову Божию, и всем огласить, чтобы все знали, чего надо опасаться и каких учений бегать. Многие растлеваются умом только по неведению, а потому гласное осуждение пагубных учений спасло бы их от гибели.
Кому страшно действие анафемы, тот пусть избегает учений, которые подводят под нее; кто страшится ее за других, тот пусть возвратит их к здравому учению. Если ты, неблаговолящий к этому действию, — православный, то идешь против себя, а если потерял уже здравое учение, то какое тебе дело до того, что делается в Церкви содержащими ею? Ты ведь уже отделися от Церкви, у тебя свои убеждения, свой образ воззрений на вещи, — ну, и поживай с ними. Произносится ли, или нет твое имя и твое учение под анафемой — это все равно: ты уж под анафемой, если мудрствуешь противно Церкви и упорствуешь в этом мудровании. А ведь тебе придется вспомнить о ней, когда для тебя, лежащего в гробу хладным и бездыханным, потребуется разрешительная молитва.

    ПУСТЫННОЖИТЕЛЬСТВО В МИРЕ
Есть удаление от мира телом — это удаление в пустыню, но можно удалиться от мира и оставаясь в мире — это удаление от него образом жизни. Первое не для всех уместно и не всем под силу, а второе обязательно для всех и всеми должно быть выполняемо. Вот к этому-то и приглашал нас в своем каноне святой Андрей, когда советовал удалиться в пустыню благозаконием.
Брось обычаи мира и всякое твое действие, всякий шаг совершай так, как повелевает благой закон евангельский, — и будешь жить среди мира, как в пустыне. Между тобою и миром это «благозаконие» станет, как стена, из-за которой не виден будет тебе мир, хоть и перед глазами будет он у тебя, да не для тебя. У мира будут свои чередования и изменения, а у тебя свой чин и порядки: он пойдет в театр, а ты в церковь; он будет танцевать, а ты класть поклоны; он пойдет на гулянье, а ты останешься дома, в своем уединении; он будет упражняться в празднословии и смехотворстве, а ты в молчании и богохвалении; он в утехах, а ты в трудах; он в чтении пустых романов, а ты в чтении слова Божия и отеческих писаний; он на балах, а ты в беседе с единомышленными тебе или с отцом духовным; он в корыстных расчетах, а ты в богомыслии. Начертай во всем себе правила и порядки жизни, противоположные обычаям мира, — и будешь в мире вне мира, как в пустыне: ни тебя не будет видно в мире, ни мира в тебе. Таким образом, и в мире ты будешь пустынножитель.

    ТАЙНА БЛАГОДЕНСТВИЯ
Один ревнитель народного благоденствия вот что говорил о себе: «Жаль мне стало окружающего меня народа, и захотелось мне сделать его счастливым. Думал я: изобрету способ доставить ему достаток; имея довольство, он будет мирен, спокоен и весел. И точно, устроил так, что довольство в моем околотке поднялось. Но это не принесло счастья, мира и покоя народу моему. Ропот и зависть, ссоры, убийства, смятение, вражда возросли вместе с довольством. Горько мне было это видеть!
Однажды встречаю я инвалида, он двигался из церкви к богадельне. Глубокое спокойствие и отрада светились на лице его, и мне захотелось узнать тайну его жизни. Из беседы с ним я уверился, что он неподдельно счастлив, но счастлив не здешним счастьем, а тем, которого удостоверительно ожидал он в другой жизни. «По силе моей, — говорил он, — бегаю греха и делаю добро; в грехах своих каюсь Господу и стараюсь загладить их посильным трудом и терпеливым перенесением всего случающегося со мною и верю, что Господь не лишит меня Своей милости». После этого разговора я совсем изменил мысль об осчастливлении народа. Нет счастья на земле!»
Почему же нет? Есть оно. Возгрейте только в человеке веру в будущую жизнь, укажите верные условия к получению блаженства в ней и удостоверьте его, что в каком бы ничтожном состоянии ни находился он, это нисколько не лишает его возможности выполнить указанные условия и сподобиться блаженной вечности. Настройте так человека, и он будет счастлив, как бы худо ни шли внешние дела его. Настройте так целый народ, и целый народ будет счастлив, как бы ни был он скуден внешним благоденствием.

    КРЕСТОНОШЕНИЕ
Посреди Четыредесятницы Святая Церковь предлагает чествованию и поклонению нашему крест Господний. Что между прочим внушается этим? А вот что: смотри, — как будто так говорит Церковь каждому из нас, — как покойно висит Господь на кресте, не мечется, не рвется, а взошедши на крест, уже не сходил с него до тех пор, пока предал дух Свой Богу и Отцу. Так и ты: вступив в подвиг борения со страстями в видах угождения Господу, разумей себя распятым на кресте, пребывай на нем спокойно, не рвись и не мечись, и, особенно, отгоняй всякое помышление сойти с него до тех пор, пока не наступит минута и тебе сказать: Отче, в руце Твои предаю дух мой (Лк.23:46); не ослабляй то есть своей ревности, не допускай поблажек себе, не изменяй начатых подвигов, иди твердо болезненным путем самоотвержения, и он приведет тебя к блаженному успокоению в лоне Отца Небесного. Да дарует Господь всем нам пребыть навсегда в таком настроении!.. Решились угождать Господу — не покинем же этой решимости; вступили в подвиг — доведем же его до конца. А когда немощь начнет брать свое и колебать дух наш, поспешим всякий раз обставлять его возбудительными помышлениями, будем говорить духу нашему так: что ж делать, если нельзя иначе — или погибать, или быть на кресте самораспинания, пока есть в нас дыхание жизни. И Господь был на кресте, и все святые шли крестным путем. Конечно, трудно это и болезненно, — но разве труд этот без обетовании? О, недостойны страсти нынешнего века к славе хотящей явитися в нас! Далеко это? Но потерпим немного в постоянстве самоумерщвления и еще здесь начнем предвкушать ожидающее нас будущее. Нас поражают — и мы поражаем, а чрез это сами крепнем и врага истощаем, и чем больше будем делать отражений, тем сильнее будем становиться сами и тем слабее враг наш. А там из вражеского полчища один за другим начнут выбывать борющие нас, отстанут наконец и самые злые, неотвязчивые, и разве издали, как-нибудь стороною будут приражаться к нам. Вот и мир, а за миром и радость о Дусе Святе! И это может прийти скоро, нужно только положить законом -не поддаваться, не поблажать себе.
Но вот тут-то и беда наша. Кто первый враг-то наш? Саможаление — враг самый льстивый, самый опасный. «Послабь, — говорит, — немножко, ты утомился». Видите, какой добрый, за нас стоит! А послушай его — послабление одно поведет к другому, другое — к третьему, потом и все расслабнет, все строгости отойдут, и все порядки жизни благочестивой забудутся. Вместе с этим, мысли рассеются, похоти раздражатся, а ревность духа охладеет. Тотчас явится любимая страстишка, сначала выманит внимание, потом сочувствие, а наконец, и согласие. Нужен только случай — и грех готов. Вот и опять падение, опять омрачение ума, опять томление совести, опять нестроение и внутреннее, и внешнее. Дальше и дальше, падение за падением, и опять пойдет все по-старому. Да добро бы по-старому, а то хуже будет, ибо как после молнии темнота ночная становится еще темнее, так и после восстания от греха новые повторительные падения приводят бедную душу все в большее и большее расстройство.
Помог Господь — встали, ну и стойте! Что за смысл опять падать, когда мы знаем, что надо опять вставать, и уверены, что это восстание будет труднее? Уж начато дело — не бросайте. Трудно? Что делать — перемогитесь как-нибудь, день от дня все будет легче и легче, а там и совсем легко станет. К тому же не все труд и болезнь — Господь посылает и утешение, а тут и смерть скоро, и — всему конец.

    ВОССТАНИЕ И ПАДЕНИЕ
Милостив Господь наш ко всем грешникам. Он с клятвою обещался: не хощу смерти грешника, но еже обратитися… и живу быти ему (Иез.33:11), а мы сами, частыми своими падениями, доводим себя до того, что с нами ничего уже нельзя поделать.
Восстание от падения есть то же, что починка платья или дома или другой какой-нибудь вещи. Бывает же, что гнилую вещь чинят-чинят, да наконец и бросают, оттого что уж и чинить ее нельзя, не к чему рук приложить. То же может случиться и с душою. Господь ее исправляет-исправляет, а наконец и совсем бросит, оттого что частыми своими падениями она так может себя расстроить, что ее и поправить нельзя. На чем же утверждается возможность восстания нашего? На остающемся в нас добре, несмотря даже на то, что мы работали греху. Вот на это-то оставшееся добро и находит благодать, оживляет его и дает ему перевес над злом — человек и встает. Но каждое новое падение все более и более поедает наше добро, после каждого падения все менее и менее остается его в нас, значит, все менее и менее остается места, куда низойти может благодать, чтобы восстановить нас. Что удивительного, что наконец в рабстве греху мы истратим и все свое добро, и таким образом потеряем всякую возможность восстания!
Частое падение в грех образует привычку грешить, которая вяжет бедную душу и тирански держит ее у себя в рабстве. Пусть даже один грех обратится в привычку — он всю душу пленит, всею ею возобладает мучительски. Посмотрите, что делает паук со своею добычею? Часть за частью он опутывает ее тою же тонкою паутинкою, пока запутает всю; после этого жертва его хоть и делает некоторые движения, но они уж не сильны освободить ее. Так и грех, к которому частыми падениями привыкает человек: часть за частью поражает он в нем, пока исполнит собою и тело, и душу и пока не поработит его себе. Потом хоть и приходит иногда человеку на мысль бросить грех, но видя, как он запутан в нем, уже не решается поднять руку, чтоб выпутаться, и говорит отчаянно: «Куда уж мне бороться с грехом!» Так язычники, как пишет святой апостол, в нечаяние вложшеся предаша себе студодеянию в делание всякия нечистоты (Еф.4:19). Так евреи, заморенные рабством египетским, даже тогда, когда Моисей от лица Божия принес им обещание свободы, не верили, чтоб это могло исполниться.

    СТОЯНИЕ И ШЕСТВИЕ ВПЕРЕД В ХРИСТИАНСТВЕ
Есть люди, которые, не умея согласить неподвижность в христианстве с обязательным для христиан стремлением вперед, впадают в ошибку, пагубную для них и опасную для других. Вместо того, чтобы в стремлении вперед обновлять себя по образцу христианства, они хотят поновлять христианство по своим прихотям, не себя ему подчиняя, а его к себе приноравливая. Оставаясь тем же, чем есть, они воображают, будто идут вперед и других заманивают идти так же, посредством разных отмен и изменений в христианских порядках и в законах Церкви Божией. Порядок требует, чтоб устроение нас, заповедуемое христианством, оставалось неизменным, чтобы и мы подходили к нему, обновляясь и изменяясь в себе самих по образцу его, а они не себя хотят изменять, а христианство, и тем портят все дело, подрывая всякую возможность к действительному нашему совершенствованию.
Христианство, предлагая нам образец великого совершенства, подает и все потребные к тому средства. Оно есть лествица, возводящая на небо, путь, ведущий в живот, врачевство, исцеляющее все немощи и несовершенства наши. Эта лествица уже утверждена и многих возвела на небо, не перестраивать ее нужно, а восходить по ней. Этот путь уже испытан; он прост, виден для всех и верен. Для какой же надобности тратить время и труды на проложение нового пути или на исправление по-своему уже проложенного? Пролагая новый путь, можно по близорукости направить его в пагубу, а переделывая, только испортить и наделать рытвин и перекопов. Идти надо по указанному пути, а не вопить без смысла: «Не лучше ли сюда пройти, не лучше ли туда», праздно вперив очи невесть куда или без толку бегая взад и вперед. Врачевство христианства перед целым светом доказало и доказывает свою целительность на всех, кто пользуется им без всякого суемудрого умничанья; было бы непростительною ошибкою покушаться исключить из целительных его составов либо то, либо другое, либо третье. Рецепт этот составлен на небе и приготовляется из небесных веществ. Покушаясь поправить его, земнородные самонадеянно берут на себя дело, совершенно превышающее их силы и пагубное для них. Не исправлять лекарство, а пользоваться надо им в простоте веры, чтобы оздравиться его целительною силою. Понятно, кажется, что значит в христианстве стоять и идти вперед. Содержите христианство все, как оно есть и как оно хранится в Церкви Христовой, и твердо стойте в нем, не покушаясь ни изменять, ни поправлять что-либо; совершенствуйте непрестанно самих себя по образцу его, всячески стараясь достигнуть той меры, какую оно всем указывает, целясь его целительностью, стремясь, куда оно ведет, и неленостно восходя, куда оно возводит.
Но при этом надобно опасаться другого уклонения от правды, не менее пагубного. Иные погрешают насчет того, как должно стоять в христианстве, пребывая в нем неподвижным. По заблуждению, они включают в область неизменного устроения нашего спасения и то, что привзошло в благочестивую жизнь христиан или по потребностям времени, или по ненамеренным ошибкам, или, наконец, по намеренному злоупотреблению, не замеченному и не предотвращенному в свое время. Такие люди походят на тех, которые, находясь при дороге прямой и истинной, запутались в прилипчивую траву и вертятся на одном месте, воображая, что делают важное для себя и для других дело, и тяжесть ненужных уз и сопряженных с тем неприятностей считая ценными в очах Божиих подвигами веры и благочестия. Эти люди только образ благочестия имеют, силы же его отвергаются; это облацы безводни, от ветр преносими (2Пет.2:17), хоть издали и кажутся несущими благотворное орошение. Заграждая самим себе путь, сами себя томя голодом и жаждою, изобретая непитающую пищу и ненапояющую воду в виду истинного Дома Премудрости, в котором уготована обильная трапеза, предлагающая истинное брашно и истинное питие, они лишают себя чрез то истинно животворных сил и питательных соков — стоят и чахнут.

    ТРЕЗВЕНИЕ И БЛАГОРАССМОТРЕНИЕ
Два бдительных стража должен иметь воин Христов: трезвение и благорассмотрение.
Трезвение — понятно, но относительно благорассмотрения как узнать, что встретится в продолжение дня, и какие, потому, движения могут породиться в душе при различных встречах?
Конечно, всего предугадать нельзя, но многое можно предвидеть, особенно тем, у которых дела дня идут более или менее определенным порядком. Идя в какой-либо дом, можно наперед представлять, кого придется там встретить, о чем может быть речь и прочее, и потому полагать наверное, тщеславие или гнев, или другая какая-либо страсть будет там возбуждаема, и вследствие того готовиться к отпору. Пусть ничто из этого не встретится, но уж одно предположение будет держать душу в бдительной осторожности, а это много значит. Иной, пожалуй, скажет: «Да я тогда и придумаю, как поступить, когда встретится то или другое». Конечно, так, но может случиться и то, что прежде, чем возьметесь вы за соображение, сердце уже загорится страстью и одолеть ее, может быть, не будет уже возможности. Последнее обстоятельство более всего и делает необходимым предварительное приготовление себя к встрече с разного рода случаями. Много испытавшие и во многих случаях оставшиеся победителями легко выдерживают себя, что ни встретилось бы им, потому что, по многоопытности своей, они на все готовы, а начинающим лучше приготовляться наперед.
Для встречи непредвиденных случаев, выходящих из круга обычных дел, хорошо упражняться в намеренной мысленной брани; именно, при спокойном состоянии души представлять себя под влиянием тех или других чувствований и сердечных движений и тут же соображать, какой дать им отпор, или как поворотить душу на добрый лад. Например, в таком-то случае может подняться гнев от речей, от взора, от суждений — его надо укрощать такими и такими соображениями; там-то может возбудиться зависть — ее надо прогнать так и так, и прочее. Если провесть сквозь такого рода упражнения все неправые чувствования и движения, то едва ли какая вспышка страсти может застать нас врасплох или неготовыми. Упражнение такого рода приучает душу к изворотливости, или к сгибам, противоположным коренным наклонностям сердца, так что, приобретши к сему навык, можно без особенного затруднения переходить из страстного состояния в бесстрастное, а в этом-то и победа, или избегание брани, в этом-то и благорассмотрение.

    УСТАВ ЦЕРКОВНЫЙ
Хотите упорядочить свой внешний образ жизни — возьмите устав Церкви Святой, вникните в него хорошенько, и вы найдете, что им определяется наше поведение во всех, можно сказать, его подробностях. Тут определены пища, труд, отдых, пребывание дома и в храме, дела дня и ночи, словом — все. Например, вы пришли в храм: уставом уже определено, как надо стоять вам в храме, именно — тихо, не говорить, не зевать по сторонам, а внимать тому, что читают и поют. Садитесь за стол — в уставе указано, что и когда можно вкушать вам. Пришел час сна — в уставе сказано, как должно отходить ко сну по-христиански: помирись со всеми, исповедуй грехи свои пред Богом, помолись, обдумай, что ты сделал в мимошедший день. Так и на всякое дело есть свое правило в Церкви.
Христианину, члену Церкви, должно жить по-церковному, как, например, воин живет по-военному. Ныне особенно настоит нужда всем и часто напоминать об этом, потому что многие христиане, увлекаясь суемудрием, уже знать не хотят устава Церкви, считая его ниже своего ранга, а себя выше его. Нет, устав Церкви исходит от Бога. Кто уставу не покоряется, тот противляется Богу. Святые апостолы, мученики и все святые, пожившие по чину Церкви и живот свой в нем положившие, — свидетели того, что в нем ничего нет произвольного и суемудренного, а все учреждено с мудрою соразмерностию и сознанием нужды и возложено на всех, как долг.

    ДУХ ЖИЗНИ
Нельзя жить без духа жизни; всякий живущий чем-нибудь непременно воодушевляется. А свойственный нам, христианам, дух есть дух Христов, который только и должен одушевлять нас, подчиняя своей власти все другие и делая их служебными себе орудиями. Дух Христов состоит в том, чтобы все творить во славу Божию и свое спасение.
Противоположный духу сему есть дух мира, по велению которого в богозабвении действуют неутомимо, гоняясь за пустыми, мечтательными целями, никогда их не достигая и никогда не услаждаясь покоем достижения. Иначе именуется он духом лестчим (1Тим.4:1), который под разными благовидностями увлекает многих, преобразуясь в ангела светла. Например, нельзя не приобретать; но кто с забвением Бога и святого Его закона предается любоиманию, тот воодушевлен духом недобрым; приобретай, но только в Боге и для Бога. Нельзя не иметь приятностей в жизни — иначе жизнь не в жизнь; но кто поставляет целью себе одни утехи и удовольствия, тот уклонился не на добрый путь. Надо стараться иметь доброе имя; но кто хлопочет только о том, чтобы слышать одни добрые отзывы о себе или шум льстящей молвы, тот преследует мечтательную цель. Все это духи неправые, из которых каждый разрастается во многие отрасли и виды и которых нет возможности исчислить. Общее всем им одно — отклонять от Бога и, погружая в богозабвение, погашать ревность о спасении.

    ТРИ РОДА ЖАЖДЫ
Человек имеет не тело только, но и душу, и в душе самой, или в своей внутренней жизни не душу только, но и дух, который несравненно выше души.
Каждая из этих частей существа человеческого: дух, душа и тело — имеет свои потребности. Чувство потребности есть жаждание. Стало быть, у нас есть три рода жажданий: жаждание телесное — плотское, чувственное, жаждание душевное и жаждание духовное. Первое, плотское, ищет земных и чувственных удовольствий; второе, душевное, ищет благ житейских, или благ мира; третье, духовное, ищет благ духовных, небесных, или Бога и Божественного. Таким образом, в теле нашем есть потребность самосохранения — есть, пить, спать; есть потребность движения — ходить, работать, трудиться, которая превращена в потребность чувств, танцевать и тому подобное; есть потребность употребления чувств — смотреть, слышать, осязать, обонять. Три класса потребностей плотских: три рода и жажданий чувственных, которые удовлетворяются окружающими нас чувственными вещами. Кто занят преимущественно удовлетворением этих потребностей, тот стоит на степени животного: встал, походил, поговорил, помечтал, почитал, поел и потом опять соснул, прогулялся, повертелся, позевал, послушал речей пустых и сам поболтал, и снова спать. Вот и вся программа жизни чувственной! Пусто, но, к сожалению, очень-очень большой круг людей принадлежит сюда. Жаждание утоляется тут только на несколько часов, а потом снова оживает и точит человека, как червь.
В душе есть потребность знания; хочется человеку все разведать, разузнать научно, или через чтение, или понаслышке. Поминутно слышишь: что это, отчего, как и для чего это? Эта пытливость присуща всякому. Есть потребность предприятий или дел по домохозяйству, по торговой части, по военной, ученой, судебной, гражданской, городской или сельской жизни: минуты не проходит, чтобы кто не загадывал что-нибудь делать, и делает; сделавши одно, берется за другое. Это — предприимчивость, забота и многопопечение. Есть потребность украшать себя, свое жилище, обставлять себя с комфортом: нужна хорошая мебель, приличная одежда, хорошие картины, дорогие изваяния, музыка, пение и тому подобное — рай, видите, хочется человеку насадить вокруг себя в замену потерянного… Это так называемые невинные удовольствия. Вот и в душе три потребности: потребность знания, предприимчивость, или попечительность и искание эстетических наслаждений. По числу их, столько в ней и жажданий. Тут жажда никогда не удовлетворяется, а постоянно снедает человека, несмотря на то, что он и минуты не дает себе покоя.
В духе есть потребность созерцания Бога и вещей Божественных, удовлетворяемая познаниями мира духовного; есть потребность покоя в Боге, или покоя совести, удовлетворяемая исполнением воли Божией; есть потребность богообщения, или вкушения Бога, удовлетворяемая молитвенным исчезновением в Боге. Стало быть, и тут три вида потребностей; по числу их, столько же и жажданий в духе, то есть жажда молитвенного отрешения от всего, жажда покоя в Боге и жажда богосозерцания, которые, не будучи удовлетворены, оставляют тоску, а удовлетворенные надлежащим образом и дух успокаивают, и низводят покой в душу и тело, восполняя их недостатки своею полнотою или заменяя их способы своими; например, эстетические удовольствия — молитвенным возношением к Богу, многопопечительность — покоем совести, бесплодное искание истины путем науки — созерцанием Бога и вещей Божественных.
Таким образом, у нас три класса жажданий, и в каждом классе по три вида; всех, значит, девять, и все они как бы девятью устами непрестанно вопиют человеку: «Жажду!» Иной человек всю жизнь бьется, чтобы как-нибудь заглушить этот вопль, и все-таки не успевает. Почему? Потому, прежде всего, что неправильно распределяет эти жаждания. Посмотрите, как это бывает. Напереди стоят чувственные потребности — о них и заботы больше; затем душевные, удовлетворяемые уже в меньшей мере, а духовные отодвигаются на задний план, и выходит так, что у человека наверху то, чему следует быть внизу, и обратно. А в таком виде стараться о том, чтобы насытить человека, есть то же, что трудиться наполнить сосуд водою, перевернув его вверх дном. Вот отчего человек и не имеет довольства, не насыщается, а все жаждет и жаждет, несмотря на то, что непрестанно хлопочет о довольстве и успевает иногда окружить себя многими вещественными благами.
Поэтому, кто желает покоя, тому надо поправить такую ошибку, и найдется покой и мир, превосходящий всякий разум; надо, то есть, прежде всего удовлетворить дух, возведши его в богообщение, боговкушение и богосозерцание; далее силою духа и по его указанию и руководству удовлетворять и потребностям душевным и телесным. Бог — полнота всех благ, наполнив дух, низольет чрез него пополнительные удовлетворения на потребности души, на ее знания, предприятия и услаждения, и на потребности тела, дав им меру, вес и цель.

    ПРАВИЛО ВЕРЫ
Правило веры слагается из следующих трех частей: из ведения содержания веры, из восприятия сего содержания сердцем и из введения жизни своей в порядок, указываемый верою. Это и стороны, и вместе с тем степени веры, и ее характерные черты, присутствие коих свидетельствует о присутствии веры, а отсутствие — об отступлении от нее.
Первая степень веры, или начало ее есть ведение содержания святой веры. Если просмотреть все Божественное Откровение от начала его до конца, то в уме нашем вообразится все домостроительство нашего спасения, или все дивное Божие о нас смотрение, которым благоволил Он спасти нас, погибающих. О нем проповедовалось от начала мира до пришествия Христова, от пришествия Христова проповедуется до наших времен и от наших времен будет проповедоваться до конца мира. О нем возвещает все Божественное Писание, ему учат все писания отеческие, им просвещались все великие мужи. И всякий ум, жаждущий истины, не иначе находит себе полное удовлетворение, как принятием всего этого учения. Исповедание веры, сущность которой заключается в Символе, ставит всякий предмет на своем месте и все представляет в такой стройности, что ничего, даже малого, нельзя отменить, не расстроивши всего. Как в мире видимом над нами небо, под нами земля, на небе солнце, луна и звезды все в своем чине, а на земле все вокруг нас в строгом порядке, так и вся картина Божия о нас смотрения составляет нашу умственную атмосферу, в которой всему свое место, всему свое соотношение. Познать это и содержать умом прежде всего надлежит всякому верующему. Вера от слуха (Рим.10:17), слух же оглашается вещаемым учением, которым полагаются начала верованию. Иначе во что же и веровать, если не будешь знать учения?
Но положим, что кто-либо все это знает и содержит; значит ли это, что он уже имеет и настоящую веру? Нет, это лишь знание веры, но еще не вера. Вера начинается с того момента, когда содержание ее начинает входить в сердце и производит там соответственное себе чувство. Вера есть восприятие спасительных истин сердцем, а так как эти истины имеют определенное содержание, то и в сердце они сопровождаются обнаружением определенных чувств. Исповедание веры говорит, что мы, падшие, должны погибать, и спасаемся только верою в Господа Христа; пусть это ученье будет воспринято сердцем, тогда что станет испытывать человек? Станет смиряться, как не соблюдший чина своего, как оскорбивший Бога и повредивший образ Его в себе всяким злом. Слыша потом, что грехи его привлекают гнев Божий, станет страшиться за себя и свою участь, как готовая жертва праведного наказания. Слыша же возвещаемое избавление в Господе, повлечется к Нему и всею силою упования пожелает усвоить себе даруемое Им спасение. Таким образом, восприявший сердцем содержание веры будет в состоянии жаждущего, ищущего, стремящегося ко Господу. «Начинающий веровать, — говорит святитель Тихон, — не неприлично может уподобляться немощному, который, видя свою неисцельную болезнь, желает и ищет искусного врача, или плененному, который ищет избавителя, или убегающему от страха и ищущему безопасного места и защищения».
Но пусть даже есть такое состояние — и это еще не все, чего требует правило веры. Надобно самым делом вступить в порядок жизни, указываемый верою. Вера, например, говорит: ты худ, покайся, — и надо каяться; вера говорит: перестань грешить, — и надо перестать; вера говорит: предай себя Господу, — и надо предаться; вера говорит: прими в таинствах благодать Христову, — и надо принять; вера говорит: борись со страстями, — и надо бороться; словом, что ни указывает вера, все то и надобно тотчас вводить в жизнь свою. Плодом и свидетельством этого будет на самом деле ощущение и испытание спасительных действий святой веры. Такой человек будет чувствовать, что хоть он и грешник, но не погибнет, ибо спасается Господом, что хоть он и слаб, но не поддастся греху силою благодати, принятой в таинствах; что хоть он и немощнее врагов, но, состоя под защитой Господа, приявшего его под кров Свой, не будет преодолен ими; что хоть он здесь еще живет и бедствует на земле, но Царство Небесное считает своим, ради общения с Господом, уже царствующим на небеси. Так и во всем. Характеристическая черта этой степени веры та, что верующий все, сделанное Господом для рода человеческого, присвояет себе так, как бы это все было сделано именно для него. Имеющий в сердце своем истинную веру исповедует с апостолом Павлом: верою живу Сына Божия, возлюбившаго мене и предавшаго Себе по мне (Гал.2:20). Сын Божий возлюбил весь мир и за весь мир предал Себя, но святой Павел, и с ним всякий верующий, эту любовь Его, это благодеяние Его присвояет себе. Такое исповедание есть венец веры, но оно не иначе возможно, как если кто самым делом примет оправдание, освящение, возрождение и очищение.
Таким образом, полное правило веры нашей начинается знанием, проходит чрез чувство и завершается жизнию, овладевая чрез это всеми силами существа нашего и укореняясь в основах его. И елицы правилом сим жительствуют, мир на них и милость (Гал.6:16). В них совершается то, что Господь сказал о доме, построенном на камени. Такого и не пробуй сбить какими-либо умствованиями: что удары песчинок о твердую стену, то все эти недоумения и сомнения для души верующей. На всех их один ответ: я знаю, что истина в вере нашей, потому что на себе испытываю целительность ее. Больной, вылечившийся каким-либо лекарством, и слушать не станет тех, кто стал бы говорить ему против этого лекарства. Как может он считать его не целительным, когда получил от него облегчение? Так и здесь: станет ли слушать пусторечия модной учености, восстающей на Господа и на Христа, или колебаться от совопросничества тот, кто испытал силу веры? «Тут истина, — будет твердить он на все попытки поколебать его, — тут истина, ибо я этим путем принял силу, которою и действую, не колеблясь ничем, уврачевал все немощи мои и приведен к Богу, общение с Коим во Иисусе Христе и составляет существо жизни моей духовной». Пока душа только познает еще веру, можно еще колебать ее вопросами, даже иногда легко решимыми, а когда она исцелится верою, тогда для нее ровно ничего не значат и нерешенные недоумения. Так неукоренившийся стебель вырывается и уносится легким ветром, а укоренившееся дерево не боится напора и сильной бури.

    КАК НАДОБНО МОЛИТЬСЯ
Урок первый
Дело молитвы есть первое дело в жизни христианской. Если в отношении к обычному порядку дел верно присловие: «век живи, век учись», то тем более идет оно к молитве, действие которой не должно иметь перерыва и степени которой не имеют предела.
Древние святые отцы, приветствуя друг друга при свидании, обыкновенно спрашивали не о здоровье и не о чем-либо другом, а о молитве: как, дескать, идет, или как действует молитва. Действие молитвы было у них признаком жизни духовной, и они именовали ее дыханием духа. Есть дыхание в теле — тело живет; прекращается дыхание — прекращается и жизнь. Так и в духе: есть молитва — живет дух; нет молитвы — нет и жизни в духе.
Но не всякое совершение молитвы или молитвословие есть молитва. Стать перед иконою в церкви или дома и класть поклоны не есть еще молитва, а только принадлежность молитвы. Читать молитвы на память или по книжке или слушать читающего их — опять не молитва, а только орудие молитвы, или способ обнаружения и возбуждение ее. Сама же молитва есть возникновение в сердце нашем одного за другим благоговейных чувств к Богу — чувства самоуничижения, преданности, благодарения, славословия, прошения, усердного припадания, сокрушения, покорности воле Божией и прочее. Вся наша забота должна быть о том, чтобы во время наших молитвований эти и подобные им чувства наполняли душу нашу так, чтобы, когда язык читает молитвы или ухо слушает и тело кладет поклоны, сердце не оставалось пустым, но чтобы в нем было какое-либо чувство, устремленное к Богу. Когда эти чувства есть, молитвословие наше есть молитва, а когда их нет, то она еще не молитва.
Кажется, чего бы проще и естественнее для нас, как молитва, или устремление сердца к Богу? А между тем, оно не у всех и не всегда бывает. Его надо возбудить и потом укрепить, или, что тоже, воспитать в себе дух молитвенный. Первый способ для этого есть читательное или слушательное молитвословие. Совершай его как следует, и непременно возбудишь и укрепишь восхождение в сердце твоем по Богу, или войдешь в дух молитвенный.
В наших молитвословах помещены молитвы святых отцов Ефрема Сирианина, Макария Египетского, Василия Великого, Иоанна Златоустого и других великих молитвенников. Будучи исполняемы духом молитвенным, они изложили внушенное сим духом в слове и предали то нам. В их молитвах движется великая молитвенная сила, и кто приникнет (всмотрится. — Ред.) в них всем усердием и вниманием, тот, в силу закона взаимодействия, непременно вкусит силы молитвенной, по мере сближения настроения своего с содержанием молитвы.
Чтобы молитвословие наше сделалось действительным для нас средством к воспитанию в себе молитвы, надо совершать его так, чтобы и мысль, и сердце воспринимали содержание молитв, составляющих его. Вот для этого три самых простых приема: не приступай к молитвословию без предварительного, хотя краткого, приготовления; не совершай его кое-как, а со вниманием и чувством, и не тотчас по окончании молитв переходи к обычным занятиям.
Урок второй
Положим, что молитвословие есть у нас дело обычное, но никак нельзя сказать, чтоб оно не требовало приготовления. Что, например, обычнее читания или писания для умеющих читать и писать? Однако ж и тут, садясь читать или писать, не вдруг начинаем дело, а медлим несколько перед тем, по крайней мере столько, сколько требуется для того, чтобы поставить себя в пригодное положение. Тем более необходимы приготовительные действия к молитве перед молитвою, и особенно тогда, когда предшествовавшее тому занятие было совсем из другой области, а не из той, к которой принадлежит молитва.
Итак, приступая к молитвословию утром или вечером, постой немного, или посиди, или походи, и потрудись в это время отрезвить мысль, отвлекши ее от всех земных дел и предметов. Затем помысли, кто Тот, к Кому обратишься ты в молитве, и кто ты, имеющий теперь начать молитвенное к Нему обращение, и возбуди в душе соответственное тому настроение самоуничиженного и благоговейным страхом проникнутого предстояния Богу в сердце. В этом все приготовление — благоговейно стать перед Богом, приготовление малое, но немалозначительное. Тут полагается начало молитвы, а доброе начало — половина дела. Так установившись внутренне, стань затем перед иконою и, положив несколько поклонов, начинай обычное молитвословие: слава Тебе, Боже наш, слава Тебе, Царю Небесный и так далее, — читай не спешно, а вникай во всякое слово, и мысль всякого слова доводи до сердца, сопровождая то поклонами. В этом собственно и дело читания молитвы, приятного Богу и плодоносного. Вникай, сказал я, во всякое слово, и мысль слова до сердца доводи, — это значит вот что: понимай, что читаешь, и понятное прочувствуй. Других правил не требуется. Эти два: «понимай и чувствуй», исполненные как следует, украшают всякое молитвословие полным достоинством и сообщают ему все плодотворное действие. Читаешь, например: очисти ны от всякия скверны, — восчувствуй скверноту свою, возжелай чистоты и взыщи ее от Господа, с упованием на Него. Читаешь: остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим, — и в душе своей прости всем, и сердцем, все и всем простившим, проси себе у Господа прощения. Читаешь: да будет воля Твоя, — и в сердце своем совершенно предай участь твою Господу и изъяви беспрекословную готовность благодушно встретить все, что Богу будет угодно. Если будешь так мыслить, чувствовать и поступать при всяком стихе твоей молитвы, то у тебя будет настоящее молитвословие.
Урок третий
Чтобы успешнее совершать молитвословие надлежащим образом, делай вот что:
1) Имей молитвенное правило, с благословения духовного твоего отца, не большое, но такое, которое мог бы ты исполнять неспешно при обычном течении твоих дел.
2) Прежде чем молиться, вчитывайся, когда есть у тебя более свободное время, в молитвы, которые входят в твое правило; пойми вполне каждое слово и прочувствуй его, чтобы тебе наперед знать, что при каком слове должно быть у тебя на душе, а еще лучше, если положенные молитвы заучишь на память. Когда сделаешь так, то во время молитвословия легко тебе будет понимать и чувствовать. Останется одно затруднение: мысль летучая все будет отбегать на другие предметы. Тут надо вот что:
3) Надо употребить напряжение на сохранение внимания, зная наперед, что мысль будет отбегать. Потом, когда во время молитвы она отбежит — вороти ее, опять отбежит — опять вороти, и так всякий раз. Но всякий же раз, что будет прочтено во время отбегания мысли, и следовательно, без понимания и чувства, не забывай прочитывать снова, хотя бы мысль несколько раз отбегала на одном месте, читай его несколько раз, пока не прочтешь с понятием и чувством. Одолеешь однажды это затруднение — в другой раз, может быть, оно и не повторится, а если и повторится, то уже не в такой силе. Но может случиться и то, что иное слово так сильно подействует на душу, что ей не захочется простираться в молитвословии далее, и хоть язык читает молитвы, а мысль все отбегает к тому месту, которое так подействовало на нее: в таком случае
4) Остановись и не читай далее, а постой вниманием и чувством на том месте, попитай им душу свою или теми помышлениями, кот