Новые мученики Российские. Том 2

Протопресвитер о.Михаил Польский *

Оглавление:
    Предисловие
    Введение. О правде Христовой
    Глава 1. Иосиф, митрополит Петроградский, и потаенная Церковь
    Глава 2. Серафим, Архиепископ Угличский
    Глава 3. Максим, епископ Серпуховский
    Глава 4. Василий, епископ Прилукский, и Полтавская епархия
    Глава 5. Петр, Архиепископ Воронежский
    Глава 6. Виктор, епископ Глазовский и Воткинский
    Глава 7. Александр, Архиепископ Харьковский
    Глава 8. Епископ Аркадий, викарий Полтавской епархии
    Глава 9. Епископат украинского экзархата
    Глава 10. Амвросий, епископ Сарапульский
    Глава 11. Антоний, архиепископ Архангельский
    Глава 12. Мефодий, епископ Петропавловский
    Глава 13. Серафим, митрополит Кавказский
    Глава 14. Евсевий, епископ Ейский, и Кубанская епархия
    Глава 15. Епископы и церковная жизнь в Туркестане
    Глава 16. Епископат разных областей
    Глава 17. Протоиерей о. Алексей Ставровский
    Глава 18. Исповедник о. Феодор Андреев
    Глава 19. Протоиерей Сергий Тихомиров и Иерей Николай Прозоров
    Глава 20. Прот.Михаил Тихомиров и его однодельцы
    Глава 21. Протоиерей о. Михаил Чельцов и его однодельцы
    Глава 22. Игумен о. Варсонофий и организация тайной церкви
    Глава 23. Духовенство Украинского Экзархата
    Глава 24. Мученики Казанского округа
    Глава 25. Мученики Воронежской епархии
    Глава 26. Мученики Курской Епархии
    Глава 27. Духовенство Кубанской Епархии
    Глава 28. Страдальцы города Смоленска
    Глава 29. Смерть в концлагерях
    Глава 30. Подвижники благочестия
    Глава 31. Общий список
    Глава 32. Мученицы
    Глава 33. Миряне
    Источники. Рукописи и печатные материалы


Предисловие.

Эти материалы — общий труд Зарубежной Церкви.

Выполнение ею этого святого долга есть оправдание ее свободы, доказательство ее верности своей матери, Церкви Российской, и единства жизни зарубежной части Русской Церкви с ее целым. Мы переживаем все, что там происходит, всегда сострадаем, отзываемся, оцениваем.

Тяжкая эпоха гонений не может быть пропущена для духа и сердца церковного народа, для нашей истории. Ныне, как и прежде всегда, в этой истории — святыня душ наших, средоточие и источник нашей духовной энергии, воспитание и укрепление наших душ, наша собственная духовная сила.

«Поминайте наставников ваших, которые проповедывали вам слово Божие, и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их» (Ев. 13,7).

Господь благословил, чтобы увидели свет новые материалы о мучениках российских после выхода в 1949 г. первого тома. Материалы для второго тома были давно собраны, но великое дело печатания насущно необходимых для Церкви богослужебных книг отодвигало все другое в трудах издательства и типографии Свято-Троицкого монастыря в Джорданвилле. Закончилось то святое дело, и принято было и это, столь важное.

Замедление печатания тревожило составителя: невыполненный долг продолжал тяготить; волновал страх за сохранность редчайших материалов, как и страх за уменьшение количества свидетелей, которые еще могли бы отозваться на эти материалы, как отозвались они на первый том, и возвестить новое, неизвестное, дополнить и поправить сообщенное. Одно и то же событие, освещенное несколькими лицами, дает ему полноту и ясность, не говорим уже о достоверности. Устами двух или трех свидетелей подтверждается всякое слово (Мф. 18, 16). Поэтому особенно радовали «дополнения и поправки к 1-му тому». В надежде на них и в этом томе собрания материалов помещены иногда неопределенные данные. Пусть будет даже намек, а кто-нибудь отзовется, и подтвердит, и уточнит.

С чувством глубокой благодарности составитель должен отметить доброе сотрудничество о. архимандрита Константина, проф. д-ра И. М. Андреева, предоставившего многие свои материалы и давшего критические замечания и ценные советы, а равно и иеромонаха о. Нектария, не просто наборщика всего труда, от начала до конца совершавшего свою работу с удовлетворением свидетеля многих событий гонимой Церкви Российской, но также давшего и некоторые новые материалы и свои полезные указания.

Особая благодарность — всем, вступившим в переписку с составителем, всем давшим материалы и содействовавшим их собиранию. Некоторые авторы не позволили огласить своих имен. Но видит Бог такое служение Церкви Своей и общую ревность о ее славе. Великая же любовь повествователей к мученикам (мучениколюбцами называют их богослужебные книги), которых они знали, является трогательно очевидной и для читателей этой книги.

 

Введение.
О правде Христовой.

“Всякого, кто исповедает Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцом Моим Небесным, 
а кто отречется от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я пред Отцом Моим Небесным”. (Mф.10:32-33).

Материалы о мучениках российских есть только материалы о гонениях без специального отбора тех мучеников, которые во всем могут служить примером для подражания и достойны славы церковной, отвечая вполне тем высоким требованиям, которые установлены от Господа, как правило поведения и долг верных Ему людей во время гонений за Его святое Имя.

Высший суд принадлежит Церкви (Mф. XvIII, 17), и она в свое время скажет свое последнее слово о своих мучениках сообразно с повелениями Господа. Но вера в это конечное торжество правды Христовой не может не окрылять, в ожидании сего великого момента, скромный предварительный труд всех тех членов Церкви, которые собирали и собирают для неё сведения о них.

Глубоко задуматься об этой Христовой правде побуждает и всех христиан состояние Церкви Российской под властью безбожников-гонителей. Что значит там, за железной завесой, исповедовать Христа?

Поскольку там запрещают быть и именоваться христианином, то ясен долг, конечно, по заповеди Христовой, исповедовать, т. е. открыто говорить, что ты веруешь в Него. Но если там оставляют тебе именование христианина, но тут же заставляют тебя говорить и делать — от имени Христа — не по правде Христовой, в посрамление этой правды, можешь ли ты, идя на это, т. е. отрекаясь от правды Христовой, считать себя христианином? Христианство необходимо включает в себя исповедание не только веры, но и правды Христовых.

Иисус Христос исповедал Себя Сыном Божиим и пострадал не только за исповедание этой истины, но и за обличительную правду, ненавистную духовным руководителям Его родного народа. Иоанн Креститель стал мучеником за веру Божию, ибо в силу её требований явил нравственную правду своих обличений. Святитель Филипп за то же пострадал от грозного царя. Святейший Патриарх Тихон возвысил свой голос против злодеяний большевиков-коммунистов вплоть до анафематствования, до отлучения их от Церкви.

Мы сознаем во всем этом истинность, правду, подлинность христианства.

Возможен ли другой путь, дозволяется ли он Евангелием? Может ли оно хотя бы в одном действии или слове оправдать нынешнюю московскую церковную власть, в её связи с безбожной властью коммунистов, когда в одних случаях она предавала этой власти своих мучеников-исповедников и становилась причиною их новых страданий, а в других наносила и наносит по сей день тяжкий моральный ущерб Церкви своим открытым служением лжи и обманам этой богоборной власти?

Ответ очевиден: это — падение, это — отступление от христианства. Апостол Христов говорит: «Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными. Ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света с тьмою? Какое согласие между Христом и Велиаром? Или какое соучастие верного с неверным» (2 Кор. vI, 14-15). Никакие выгоды внешнего бытия, никакие облегчения своего существования не покупаются ценою такого союза, который для христиан есть самоотрицание, духовное самоуничтожение. Беречь так свою внешнюю жизнь, это — потерять ее. Это не жизнь. «Сберегший душу свою потеряет ее, а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее» — говорит Господь (Мф. X, 39).

Существование в ложных формах или при посредстве лжи не есть существование и жизнь в Церкви, а смерть для души, расслабление, паралич, тоска и тюрьма для душ, бремя непосильное, страшной тяжести, для совести. Свобода только вне этого ярма лжи, хотя бы это было скитальчество, отсутствие внешней легальной церкви, катакомбы и всe лишения. Здесь — свобода, правда и жизнь с чистой совестью.

Совершенно очевиден и прост евангельский ответ на вопрос, что значить путь христианской правды там, в гонениях, и какая нравственно нормальная форма существования для Церкви там возможна. И практика, история Церкви всех времен, включая и нынешние, указала, что это — исповедничество, страдания, смерть или бегство и катакомбы, и часто одно следовало за другим. Другого, правого пути нет. И Господь и уклонялся от преследователей (Мф. II, 13; Иоан. vIII, 59) и шел навстречу им. Апостолы и бежали от гонителей (Мф. X, 23; 2 Кор. XI, 32) и умирали от руки их. Собрания верующих в дни апостолов «по обыкновению» происходили за городом (Деян. XvI, 13), а потом и в подземельях катакомб. Таков единственный путь Церкви во время гонений и мы другого не знаем.

Однако, явился невероятный соблазн для царства верности, праведности, святости: пойти на союз, на соглашение и общение с беззаконием, с тьмою, с дьяволом, именно «под чужое ярмо с неверными», и явился ввиду необходимости для одной стороны, для сатанинского царства, принудить возглавителей церкви временно служить своим нечестивым целям, а с другой стороны, для церковных представителей, — облегчить внешнее тяжелое положение церкви во время гонений ценою моральных уступок.

Так падали иные христиане первых веков во время гонений, для сохранения своей жизни принося жертвы идолам или просто платя деньги за удостоверение об этом полицейским взяточникам того времени. Тогда же были и предатели, по малодушно выдававшие на мучения и смерть своих собратьев-христиан и места их собраний и их священные книги. Все они подпадали под церковное отлучение; и в покаянии и слезах несли как епитимию остаток своей жизни, за которую боролись такою ценой.

История гонений в наше время выносит тот же суд, ублажая правый путь и обличая неправый.

Опыт древности простого физического уничтожения служителей Церкви и её учреждений для современных новых гонителей её был очевидно недостаточен. Такие средства всегда только укрепляют веру. Нужно дискредитировать Церковь и её служителей, уронить их достоинство и престиж в глазах народа, расколоть её внутреннее единство, найти в ней малодушных и предателей, заставить, наконец, ее служить своим целям.

В условиях тягчайшего террора над Церковью, с обещанием послаблений и легализации самого церковного управления, большевики требовали услуг и от Патриарха Тихона, добиваясь определенного контакта в деятельности с правительством, осуждения своих врагов в лице заграничного епископата, исключения из числа управляющих епархиями неугодных власти епископов, то есть, разумеется, наиболее деятельных, влияющих на народ и популярных среди него. Власть стремилась таким образом поставить под контроль безбожников самое церковное управление. (Прот. М. Польский. Каноническое положение высшей церковной власти в СССР и заграницей. 1948 г. Стр.19. Историю взаимоотношений церковной власти с советами, как она в данном случае кратко излагается, можно найти в этой книге).

Не получив и не надеясь получить от Патриарха желаемое, большевики, в мае 1922 г., организовали так называемый обновленческий раскол, который своими действиями и соборными декларациями выполнял всю большевицкую программу: отрицал наличие гонений на церковь, осуждал контрреволюцию, начиная с Патриарха Тихона и кончая заграничным духовенством, приветствовал революцию. Даже и те, кто добросовестно верили в возможность свободы Церкви в советских условиях путем контакта с властью, дали много предателей и клеветников в доносах и на всяких процессах против своих собратьев. Не малое число из них устыдились своей позорной роли и покаялись, — независимо от того, какое горькое разочарование испытали они в надежде получить от своих покровителей свободу религиозного действия и влияния. Напрасными оказались компромиссы и предательская работа. Их убили большевики морально в глазах верующего народа. А потом, по миновании в них надобности, они прекратили существование и самого обновленческого раскола: явилось то, что с большим успехом могло его заменить.

Безнравственная сущность обновленчества — контакт с богоборной властью и предательство Церкви — была причиной самого резкого отталкивания от него всего честного и чистого в Церкви, чем явно обнаруживаема была для большевиков «контрреволюция», в ней заключающаяся. С жестокой яростью началось повсеместное преследование епископата, клира и мирян за неприятие обновленчества. Однако, понимая моральные мотивы этого протеста, большевики имели пред собою еще и открытое исповедание Церковью канонической её правды в ответ на нечестие обновленцев: узурпацию обновленцами высшей церковной власти, их женатый епископат, второбрачие духовенства. Безнравственная первая цель контакта с большевиками переплеталась с похищением власти и с реформами ради домогательств некоторой части духовенства.

Большевики поняли, что, поскольку соглашается с ними церковь, явно попирающая каноны, сопротивление будет непреодолимым. Надо искать другой путь к овладению Церковью, что и выразили большевики устами чекистов в разговорах с заключенными епископами. Так руководитель антицерковного, «ликвидационного» отдела ГПУ Е. А. Тучков, на отказ Архиепископа Илариона признать самочинную власть раскольников, сказал: «ну подождите: я вам дам вашего, и если вы его не признаете, то уже пощады не будет». А впоследствии, когда этот «наш» появился и вышла декларация М. Сергия, устанавливающая контакт с богоборной властью, другой чекист сказал ссыльному епископу: “а здорово подковырнул вас Сергий” — его буквальное выражение. (Михаил Священник. Положение Церкви в Советской России. Иерусалим. 1931. стр. 23, 49).

На занятые, было, обновленцами позиции перешел «наш», канонический глава Церкви, признанный всеми заместитель местоблюстителя патриаршего престола М. Петра, заслуживший пред этим общее доверие своим бескомпромиссно-твердым и верным Церкви путем. После ареста и переговоров с чекистами в их застенках М. Сергий вдруг получает свободу и изменяет Церкви и самому себе, устанавливая контакт Церкви с её врагом, безбожной властью, своей декларацией от 16/29 июля 1927 г. Здесь снова обвинения церковных кругов в политической неблагонадежности к советской власти, требование лояльности заграничного духовенства к этой власти и выражения, и совершенной преданности режиму, и надежд на легализацию и свободу Церкви.

Недавние борцы с обновленчеством, упиравшие на его неканоничность, увидели перед собою те же обновленческие позиции, но уже у своей, признанной, законно-преемственной церковной власти, не нарушавшей прочих канонов, как это было у обновленцев. После былого обновленческого опыта легко было перенести центр тяжести на каноническую безупречность церковной власти и поставить на второй план контакт с безбожниками, допустимый, раз он требуется «законной» властью. Так соблазнили примириться с этим нечестием, мало-помалу, многих, а в настоящее время оно является «каноническим» фундаментом современной «легальной» подсоветской церкви и её московской патриархии.

Однако никогда не должно быть забыто, что законное преемство церковной власти пресекается не только неканоническим возникновением её, но и неканоническими поступками. Чистая совесть и голос правды в среде епископата и клира тотчас, после Декларации М. Сергия, засвидетельствовали, что основной церковный закон об общеепископской власти в Церкви (Апост. пр. 34) грубо нарушен. Та же самая обновленческая безнравственная цель — контакт с безбожниками — побудила и М. Сергия совершить каноническое преступление, ибо только при этом единственном условии эта цель и могла быть достигнута.

За год перед этим, 28 мая/10 июня 1926 г., М. Сергий представил на отзыв епископата проект обращения к правительству об условиях легализации, в котором отклонял обычные требования последнего. При отсутствии Синода и невозможности созыва Собора, и Патриарх и его заместители всегда искали общего согласия для своих решений, обращаясь к переписке и к личным переговорам, насколько это было возможно. Теперь, после Декларации 16/29 июля 1927 г. этот путь был сознательно отвергнут М. Сергием, как заведомо стоявший на пути этого его личного решения. Контакт с безбожниками толкнул обновленцев на узурпацию власти Патриарха, а М. Сергия — на узурпацию общеепископской власти в Церкви. Казалось бы, возникшие протесты, пусть и немногих, были достаточны, чтобы остановить действия, как ошибочные, и сделать их предметом проверки авторитетным голосом многих. Но М. Сергий обрушился на несогласных с его декларацией епископов запрещением в священнослужении, предавая тем самым собратьев на растерзание большевикам и со своей стороны обвиняя их в контрреволюции. Такие действия окончательно уравняли М. Сергия с обновленцами. Установилась неслыханная в Церкви диктатура первого епископа. Дальше уже всякий синод или собор мог составиться только искусственным подбором этого епископа по директивам антирелигиозной власти. К самочинно и превышению власти примешалось еще большее преступление, легшее на совесть М. Сергия и его преемников: это — виновность в арестах, преследовании и расстрелах их собратий. Распространяя заведомую неправду, будто религиозных гонений при советском режиме в России никогда не было и нет, Московская Патриархия, заодно с гонителями, обвинила мучеников своей Церкви в политических преступлениях и насмеялась над ними. Если ранее исповедничество иерархии чрезвычайно затрудняло безбожникам борьбу с Церковью, потому что общественное мнение Европы возмущалось этими гонениями на веру, а потому усиление гонений могло повредить влиянию и политике большевиков, то компромисс и декларация М. Сергия 1927 г. совершенно развязали руки партийной власти для последовательного, систематического и полного уничтожения Церкви. Только теперь, когда возглавление церковное сдалось и с своей стороны обличило церковную контрреволюцию, само пошло под контроль власти и уста свои, замкнув для исповедничества, открыло для слова неправды, гонения могли принять такую жесточайшую форму, что, к концу безбожной пятилетки в 1937 г. на свободе оказалось не более семи епископов, самому М. Cepгию грозил арест со дня на день, а когда в связи с новой политикой и войной, вдруг понадобилось избрание его в патриархи, набралось для этого едва 18 человек.

Таким образом, совершенно неверно убеждение некоторых, будто Московская Патриархия, своим соглашением с советской властью, пожертвовав истиной, изменив правде, сохраняет этой ценой Церковь в Советском Союзе, обеспечив ей условия существования, и даже добивается относительной свободы для неё. Мы видим факт, что ни на один день этот компромисс иерархии не удержал советскую власть от репрессий в отношении к Церкви. Советская власть, как стояла, так и стоит до сего момента за уничтожение всякой веры и религии. Церковь до сего дня сохраняется не компромиссом её иерархии, а полезностью для большевиков обладания ею в своей внутренней и внешней политике. Все в любой момент готово для её нового преследования и уничтожения, Сейчас «свобода» Церкви в России, это — прогулка, труд и услуги на тюремном дворе заключенного, на время получившего, по решению своих судей, условную отсрочку в приведении в действие смертного приговора. И в этих условиях, по заданию власти, Московская Патриархия, ныне посланием от 14 марта сего 1957 года, призывает российскую эмиграцию заграницей к единению с Матерью-Церковью и к возвращению на Родину, пытаясь кого-то вовлечь обманом и ложью в сети, в которых сама находится. Трудно достойно охарактеризовать это нравственное уродство и падение, такое служение ложью со стороны церковного представительства, так долго и уже привычно продолжающееся.

В судьбе сергианства обнаружились и провал порочного замысла и наказание за грех, в постигшем его страдании. Церковь времен М. Сергия, в итоге его морального компромисса и в фактическом контакте с безбожниками, перенесла, как мы говорили, жесточайшее гонение от последних. Что же представляет собою мученичество этого периода? М. Сергий отнял у себя и у своих последователей исповедничество правды Божией. Представители церкви — кто страдали, но в процессе личного, лояльного уже, сотрудничества с врагами Церкви; кто даже и при добром желании и способности чисто и свято послужить Церкви Божией, лишались мужества; кто и даже страдали, но в условиях, когда вопреки велениям Евангелия и своим совести и долгу, пошли на соглашение и подчинились водительству «под чужое ярмо с неверными» своей падшей церковной власти. «Что за похвала, если вы терпите, когда вас бьют за проступки?» (1 Петр. II, 20) — Какая похвала тем многим, которые в декларации М. Сергия готовы были видеть новую зарю жизни Церкви, оправдывая ее, вводя в заблуждение людей нелепым и несбыточным миражем грядущей свободы церковной и восхваляя премудрость этого акта? Возлагать же всю ответственность за этот акт на плечи вождей нельзя, ибо каждый христианин, имея свободную волю, сам несет ответственность за свои поступки. И вот страдания при таком компромиссе и жертве правдою только доказали всю бесполезность и вредоносность этого пути и правду прямого пути и исповедничества, которого эти страдальцы себя лишили, от которого отказались. Не то же ли самое они получили, от чего первоначально хотели уклониться лукавым соблазном свободы своих слепых вождей, — только без венцов? Взирая на исповедников, им оставалось оценивать всю духовную красоту их подвига.

То были мученики действительно достойные этого звания, то были исповедники правды Божией, согласно евангельской заповеди и примеров церковной истории: те, кто умучены до контакта с безбожниками, кто противостояли этому контакту, за что и пострадали, равно, как и те, кто остались «там» вне этого контакта по сей день, Могут ли к ним, на равных основаниях, быть причислены соглашатели, пострадавшие в компромиссе с безбожниками? Последние сами должны сказать первым со слезами: «вы правы, вы — мученики Христовы, достойные этой славы, а мы — жертвы своего заблуждения, и Господь да простит нам грехи наши, за претерпеваемые нами скорби».

Высший, духовный и святой суд и осуждение вынесли сергианству нелицеприятные свидетели самого его возникновения — верные «тихоновцы», эти подлинные мученики, запечатлевшие своею смертью это свое свидетельство.

Измена и предательство М. Сергия не позволили больше прикрывать протест против контакта с безбожной властью ссылкой на неканоничность установившей его церковной власти, как это было в борьбе с обновленцами. Теперь требовала контакта своя власть. Нужно было прямо указать на преступность этого контакта. И такие бесстрашные исповедники правды Божией и неподкупные судии антихристианского, антиканонического и безнравственного поступка явились. Декларация М. Сергия стала после обновленчества последним пробным камнем верности истине.

Явились иерархи, неустрашимые борцы, которые решительно восстали против вмешательства или допущения безбожной власти во внутренние дела церкви и заявили об этом во всеуслышание, став обличителями пагубных намерений врагов церкви. Они пренебрегли личным благополучием и, находясь под ударами неистовой безбожной злобы, ожидая тягчайших терзаний, всеми способами предостерегали верующих против страшной опасности, возникшей в связи с декларацией М. Сергия. В письмах к М. Сергию и в посланиях к паствам они открыто свидетельствовали о недопустимости сотрудничества с врагами Церкви. По истине, для правды Божией, «для слова Божия нет уз» (2 Тим. II, 9).

Митрополиты Петр, Агафангел, Иосиф, Кирилл, архиепископы Серафим Угличский и Пахомий Черниговский, епископы Димитрий Гдовский, Максим Серпуховской, Дамаскин Глуховский, Сергий Нарвский, Василий Прилукский, Виктор Глазовский, Алексий bopoнeжcкий, Иерофей Никольский, Варлаам Пермский, Павел Екатеринославский, Евгений Ростовский и другие архипастыри и с ними множество пастырей и пасомых не побоялись звериной власти и почти все закончили славный жизненный путь свой мученическим венцом.

После декларации М. Сергия и легализации его церковного управления, всякая церковная группа или организация, стоящая вне официальной церкви, могла считаться властями заведомо контрреволюционной, а всякая тайная, нелегальная группа заведомо угрожающей режиму и преступной. Преследование таких групп могло быть только беспощадным и самое открытое существование их могло казаться невозможным. Однако, вопреки ли своей собственной логике, или в провокационных целях, но не пожелала сама загонять верующих в катакомбы советская власть и некоторое время терпела открытые церкви, не признающие М. Сергия. Куда могли деваться все клирики и миряне, пошедшие за своими епископами в их протест против союза с безбожниками? Частью они попытались существовать открыто. Был в Москве Крестовоздвиженский монастырь на Воздвиженке. Из часто сменяющихся священников был о. Александр Сидоров, который в 1931 г. был посажен в концлагерь в Кеми и вскоре объявлен повесившимся, хотя накануне его видела жена, туда прибывшая на свидание. Другая церковь на Ильинке, Николы «Большой Крест», которая закрылась при провокаторе и предателе священнике о. Михаиле (Любимове?). После некоторых священников, арестованных здесь, этот был последним, при котором почти все прихожане и деятели храма были арестованы, а на следствии раскрывались тайны исповеди. Остаток прихожан перешел в еще державшуюся церковь Сербского Подворья на Солянке, которая и была закрыта в 1933 г.; в ней служил одно время еп. Андрей (Ухтомский). В Петрограде некоторое время открыто существовали церкви: «Воскресения на Крови», «Собор Св. Николая», «Собор св. кн. Владимира» и др.; самая последняя (закрытая в 1936 г.) — церковь во имя «Тихвинской Божией Матери», в Лесном. Так обстояло и в некоторых других местах. Немногие церкви, не признававшая М. Сергия после декларации 1927 г., существовали открыто кое-как до 1935 г.. Но и они постепенно утратили к себе доверие. Нежелающие контакта с безбожниками окончательно ушли в катакомбы.

(Журнал «Антирелигиозник» в 1932 г. сообщил данные о положении Православной Церкви в Башкирской республике. В подчинении М-ту Серию состояло 345 приходов, обновленческих приходов — 55, староцерковников, сторонников петроградского митрополита Иосифа — два прихода, 30 приходов принадлежало к автономной группе епископа Андрея и 4 прихода — к высшему церковному совету так наз. григорианцев. Два прихода “иосифлян” это — противники декларации или контакта с безбожниками).

Возникновение тайной церкви в России явилось насущной естественной необходимостью и нормальным способом духовной жизни в условиях гонения, прежде всего в силу морального протеста против союза церкви с врагами её, а затем и в силу самого физического отсутствия церквей.

Моральный протест против указанного союза лежал в основании образования тайной церкви в связи с декларацией М. Сергия и он живым остался там в России, по сей день. Есть свидетельство беженца из России в 1956 г. о недоверии населения к открытой церкви: «есть группы, объединяемые тем или иным священником; часто духовенство, отказавшись от сана, находится на государственной службе и тайно совершает службы» (“Знамя России”: № 156. 21 апр. 1957, стр. 12-13).

Другое последнее свидетельство принадлежит русскому человеку, попавшему во время второй мировой войны в плен к красным, на Родину, отбывшему десятилетний срок заполярного концлагеря и чудом вырвавшемуся на свободу в Австрию. В письме от 5 апр. 1956 г. он пишет: «Там, в Заполярье, какая красивая природа! А люди? Вот уж неограниченные возможности, от самого отвратительного падения до высочайшего взлета! А тайные богослужения в каменоломнях или угольных шахтах! Сам исповедался и причащался в 4, 30 утра в «кабинете» врача. Шепотом служилась литургия, — прямо из первых веков христианства картина!» («Церковное Слово». № 2. Февраль 1957. Мельбурн. Стр. 9). Из этого свидетельства мы можем заключить, что если вся советская Россия — тюрьма и тайное богослужение возможно там даже в отделении пыток, в концлагере, то оно возможно тем более и в остальной тюрьме. И эта возможность всегда была, несмотря на невероятные трудности.

Пишущей эти строки уже в 1927 г. имел антиминс, данный ему викарием Московским, епископом Богородским Платоном (Рудневым), его соузником по Соловкам и по ссылке в Зырянском крае, в Усть-Сысольске, где они могли ходить в местные сергианские открытые церкви, но совершали для себя ночные службы в квартире. В 1930 г., перед своим уходом заграницу, автор снесся с архиепископом Серафимом (Звездинским), который в глухой деревне совершал ночные службы, и верные люди, приезжая даже из дальних мест, попадали к нему не с улицы, а через пустыри и задворки. Близкую знакомую автора напутствовал и хоронил в том же году также бывший соловчанин, горячо выразивший свой протест лично М. Сергию, священник о. Алексей Шишкин, скрывавшийся и переходивший с места на место. Сам автор после оставления ссылки на нелегальном положении путешествовал по России и имел предложение от друзей быть стекольщиком или печником и с такой профессий посещать дома верующих.

(Другие, позднейшие свидетели, находящиеся ныне заграницей, в начале 1938 г. могли найти в Москве катакомбную церковь «иосифлян», но, конечно, с трудом, от доверенных лиц. У некоей Н. Н., фамилия которой им хорошо известна, собирались в квартире человек 30-40. Служил батюшка, фамилия которого им также известна. Чтобы войти надо было постучать по водосточной трубе условленным знаком. Любопытно то, что в этом же дом жил чекист. Тайноцерковники имели связь с высшими духовными руководителями, старцами, местопребывание которых тщательно скрывалось. Они жили где-нибудь в деревне и притом непостоянно, часто меняя место. (См. еще об этом брошюру проф. И. Андреева, — «Заметки о Катакомбной Церкви в СССР». Джорданвилль. 1947.). Есть заграницей такие бывшие члены тайной церкви, в квартирах которых под Петроградом совершались постоянно тайные службы до самого прихода немцев, с которыми они и ушли заграницу. В отдаленных окраинах советской России жили благочестивые люди, отказавшиеся от сергиевских церквей. Им всем в посылках, например, в коробках с конфетами, посылались Св. Дары из разных центров. Другим привозились и передавались).

Интересные подробности о жизни тайной церкви мы можем почерпнуть по преимуществу из советской печати от начала существования этой церкви и до совсем недавних дней.

Газета «Безбожник» (1931 г.) пишет: «Закрытие монастырей толкнуло всю монашескую братию на поиски новых методов контрреволюционной работы. Во многих местах около бывших монастырей поселились монахи, образовались скиты. Вслед за скитами наиболее распространенная форма деятельности бывших монахов — странствование. Из скитов, по предложению и выбору игуменов и архимандритов, монахи посылаются в ближайшие села с проповедью».

Ф. Плещук в брошюр «Борьба против религии на новом этапе» (1933 г.) пишет: «Даже закрытие церкви далеко не всегда означает ликвидацию религии. Мы знаем много случаев, когда колхозники, закрыв церковь у себя, ездят в соседние церкви, когда они молятся у себя на дому, когда они сняв иконы со стен, держать их у себя в сундуках. Вошло в моду странствование. Поп-передвижка стал теперь довольно обычной фигурой в ряде районов. Предприимчивый батя захватывает в узелочек все необходимое культовое имущество и — от села к селу, от базара к базару, переезжая на лошади, выполняет по заказу требы, не давая верующим забывать о Боге. Верующие трудящиеся, если они верят в Бога и желают совершать богослужения, имеют для этой цели официально зарегистрированные храмы. Но религиозные организации уходят в подполье… за последнее время в целом ряд мест, например в Западной Сибири, Центрально-Черноземной области, на Урале, Северном Кавказе и др., при чем организовывается молитвенный дом где-нибудь в частном помещении, в подполье, куда вход доступен только ограниченному числу лиц, да и контроль со стороны власти отсутствует».

К этому кстати будет поместить здесь письмо священника Казанской епархии попавшее заграницу (газ. «Возрождение», май 1934 г.). «Я отбыл ссылку, и, вернувшись в родные края, не получил прихода. Единственно, что мне оставалось, это — странствовать по деревням. где нет церквей, и за кусок хлеба и ночлег совершать богослужение. Много мне подобных священнослужителей с котомками за плечами переходят из села в село, предлагая совершать богослужение. Многие нас гонят, издеваются над нами, но многие принимают, кормят, дают кров, просят отслужить. Служим все, до литургии включительно. Для совершения службы носим в котомках антиминс, дарохранительницу со святыми дарами, ладан, кадило, церковное вино и простенькое облачение. Так целый алтарь носим за плечами. Чаще всего просят отслужить панихиду».

Журнал «Безбожник» (1936 г. № 7) так описывает деятельность гонимой церкви. «Применяясь к новым обстоятельствам, духовенство упразднило или упростило некоторые свои традиционные обряды. Много различных обрядов совершается теперь на расстоянии, при отсутствии участников. Так, например, в деревне Тавальчанка, Грязинскаго района, священник Архангельский бракосочетает супругов, посылая им венчальные кольца. Также погребальные песнопения поются пред пустым гробом над горстью земли из вырытой могилы. После посвященная земля пред опущением гроба бросается в могилу при отсутствии священника. В деревне Ослах, того же района и соседнего — Бучучарскаго, вместо земли священнику представляется часть одежды умершего».

Ем. Ярославский в брошюре — «Задачи антирелигиозной пропаганды» (1937) пишет: “Глупо думать, что если поп лишился своего прихода, то он перестал быть попом. Мы знаем сотни случаев, когда после закрытия церквей их священнослужители превращались в попов-передвижек и вместе с своим немудреным инвентарем путешествовали по деревням, рабочим поселкам, совершая религиозные обряды, читая молитвы, Библию, Псалтырь. Такой поп-передвижка порой опаснее того, который служить открыто”.

«Комсомольская правда» (11 апр. 1937.) отмечает своеобразное религиозное настроение. Выражается оно в недоверии к церковным организациям, признаваемым советской властью н признающим ее. По мнению одних эти организации «носят печать антихриста», по мнению других он просто «безблагодатны». Но те и другие ищут спасения «в причастности к прежней благодати». Прежнюю благодать можно получить от потаенных странствующих духовных лиц «дотихоновского или тихоновского рукоположения».

Ярославский в «Большевике» и С. Крушинский в «Комс. правде» (1937) свидетельствовали, что у странников сложилась своеобразная и сильно разветвленная организация, выработавшая свои правила конспирации, имеющая свои тайные «притоны, — вплоть до подземных убежищ, и свои «явочные квартиры» в городах и колхозах. Руководители снабжают последователей своими «паспортами», в которых значится, что «рабу Божию» или «рабе Божией» поведено «промышлять праведными трудами, работать с прилежанием, пить и есть с воздержанием». С такими бумажками странники находят приют в городах и селах у «легальных граждан». Легко находят и работу.

Газета «За коммунистическое просвещение» (10 авг. 1937 г.) замечает, что запрещение детям говорить и думать о Боге приводить к тому, что они «конспиративно» разыскивают разных религиозных проповедников и проповедниц, жадно слушают их объяснения, помогают церковникам украшать храмы, тайно достают и тайно читают религиозные книжки.

«Труд» (27 авг. 1937 г.), отмечая усиление религиозных настроений среди шахтеров и заводских рабочих Донецкого бассейна, указывает, что потребность в религиозных книжках удовлетворяют «странники», которые доставляют им «поповскую литературу».

«Комсом. Правда» (15 сент. 1937.), описывая увлечение молодежи Воронежской области религиозными учениями, сообщает, что «женская молодежь недавно основала «тайный монастырь», — в монахини ушли сразу 15 девушек из двух соседних колхозных сел».

«Известия» (ноябрь 1937) сообщают, что в смоленской церкви «был устроен тайный монастырь».

«Труд» (20 дек. 1937) сообщает, что «митрополит Нижегородский Феофан (Туляков) не ограничивался теми рамками деятельности, которые разрешены православным иерархам соответствующими органами надзора, но благословлял организацию тайных монастырей. Несколько таких монастырей возникло в Н.-Новгороде и в Муроме. Настоятельница одного из нелегальных нижегородских женских монастырей свое тайное иночество сочетала со службой в крупном нижегородском советском учреждении».

Этот факт с очевидностью доказывал, что легализация управления М. Сергия была бессмысленным и бесплодным актом и требования церковной жизни в условиях гонения диктовали путь, уже принятый ранее без компромиссов с безбожниками.

(Прот. Д. В. Константинов («Православная молодежь в борьбе за Церковь в СССР». Мюнхен. 1956. стр. 34) пишет, что «тайные богослужения, под которыми в основном и понимается тайная или катакомбная Церковь, если и относилась в большинстве случаев к так называемым «иосифлянам», отвергавшим декларацию митрополита Сергия, то не были чужды и остальной массе верующих, которые тоже принимали участие в них, вынуждаясь к тону весьма многими причинами. Открытых же храмов было так мало, что нужда в тайных богослужениях была большая»).

«Социалистическое земледелие» (11 янв. 1938 г.) публикует некоторые данные о проводимых наркоматом внутренних дел по распоряжению Ежова облавах на странников. Странников поймано уже много. Среди них обнаружено много монахов и лиц, имеющих духовный сан. Так, среди странников, арестованных в Марийской республике, в одном из селений на правом берегу Волги оказался епископ Сергий Дружинин. Население его чтило, как святого старца. Среди странников, арестованных в поселке Грязном, Уральской области, оказался священник Дементий. В прошлом богатый крестьянин, он потом избрал духовное послушание. Пользовался уважением даже коммунистов. Отца Дементия считали пророком и юродивым во Христе. Часть арестованных духовных лиц странствовали под видом сапожников, точильщиков, печников и т. д. Священники, странствующее таким способом, снискивали себе пропитание работой, но втайне совершали требы. У некоторых из них документы оказались в порядке. Один из арестованных имел даже разрешение от представителя сельсовета села Леузы Башкирской республики: «Предъявителю сего, так как законного попа нет в нашем сельсовете, от имени сельсовета поручается вести среди населения села Леузы, а именно во всех его четырех колхозах, религиозную работу, Предлагается во время работы их служения, где бы то ни было, сказывать ему практическую помощь. Председатель Габов. Секретарь Некрасов». Бумага скреплена печатью сельсовета. Облавами обнаружено несколько тайных монастырей. В настоящее время местным властям дано предписание допускать к исполнение религиозных треб для верующих тех служителей культа, которые зарегистрированы в районных учреждениях. Районные учреждения обязаны политически проверять каждого служителя культа, которого они регистрируют. Совершение религиозных обрядов разрешается лишь в церквах и молельнях, состоящих на учете и под наблюдением органов советской власти.

В журнале «Безбожник» (21 апр. 1939 г.), в заметке — «Церковь в чемодане» рассказывается, что у священников, удаленных НКВД из приходов по неблагонадежности и путешествующих по городам и деревням, «все необходимые принадлежности для совершения обряда, находятся в чемодане. Если нужно помочь хозяйке на кухне, они и это делают, занимаются с детьми, покупают продукты для бедных».

Интересно свидетельство «Журнала Московский Патриархии» (№ 2. 1948 г.) о наличии протеста против Московской Патриархии в среде верующих. Приводится часть речи епископа Тамбовского Иоасафа к верующим города Разсказова, в которой между прочим говорится следующее:

«Отрадны ваши усердные молитвы в храме и любовь к нему, но радость моя омрачена тем, что среди вас есть люди, которые называют себя христианами, на деле же являются эти люди — самосвяты. Они отрицают храм Божий, не признают его и даже глумятся над этой святыней. Самосвяты клевещут на современную Православную Церковь, распространяя хулу на Святейшего Патриарха и на весь священный чин, а себе они присваивают функцию совершать требы православных Христиан: они крестят младенцев, хоронят, соборуют и даже причащают. Только себя они считают православными христианами». Оценивая это сообщение, мы должны заметить, что сектанты разных русских толков не совершают православных треб и отказываются от имени православных христиан. Те, кто здесь названы сектантами и самосвятами, очевидно отрицают лишь посещение храмов, в которых служит духовенство, подчиненное советскому патриарху, ибо, очевидно, не признают благодатности в «Советской Церкви».

В заграничной печати (Нов. Р. Сл., 3 авг. 1956) было сообщено из венской газеты «Арбайтерцайтунг» свидетельство бывшего австрийского военнопленного об обнаружении советскими властями в 1948 г. тайного женского монастыря. Монастырь находился в 200 километрах от лагеря военнопленных, в дремучем лесу Сибири, недалеко от полярного круга. Патруль открыл небольшое поселение из землянок. Там жили 22 монахини, в большинстве старых. Монастырь существовал около 30 лет и о нем никто ничего не знал. Арестованные женщины молились: «Господи, защити нас от антихриста». За нерегистрацию, уклонение от платежа податей и неисполнение законов о школьной и рабочей повинности их приговорили к 10 годам исправительно-трудового лагеря.

В «Комсомольской правде» (18 сент. 1954) в заметке «Пережитки религии» рассказывается, что «работники горкома, недоумённо пожимая плечами, говорят: «Церкви в городе ни одной нет. А вот некоторые где то ухитряются и детей крестить и венчаться, действительно, — продолжает корреспондент, — в Донском нет ни одной церкви, но часты случаи отправления молодежью и даже комсомольцами религиозных обрядов».

Подчеркиваем, что это свидетельство относится к 1954 году.

Обращаясь к заграничной эмигрантской печати, мы и здесь найдем ценные описания тайной церкви. Прот. М. Донецкий (Православное Слово, № 18, 1952. Иноки в СССР), описывая иноческие подвиги служения Церкви в миру, рассказывает такой факт. В предгорьях Кавказа, недалеко от Сочи, находился молочный совхоз. Он был образцовым. Много о совхозе говорилось и писалось в местных газетах, как об одном из лучших совхозов страны. Но в 1937 г., в начале ежовскаго террора, дирекция совхоза и все рабочие были арестованы. Некоторые из них, в том числе и директор совхоза, были расстреляны, а часть сослана на север. Оказалось, что директором совхоза был епископ, а все рабочие были священники и монахи. Они были обвинены в сокрытии своего социального положения» и в тайном религиозном обслуживании ближайших станиц и хуторов.

Другой свидетель, В. К., в большой статье «Катакомбная церковь в СССР» (Нов. Р. Сл.. 5 апр. 1951 г.) рассказывает о тайной жизни верующих, тех именно которые «не пошли на сделку с НКВД-МВД вслед за Московским Патриархом и его окружением, а предпочли уйти в подполье, в «катакомбы», часто рискуя не только своей жалкой подсоветской свободой, но и жизнью».

«Однажды мой следователь, читаем мы в этой статье, заявил мне: “знаете ли вы, что мы, чекисты, как ваш Бог – всесильны, всемогущи, всезнающи и вездесущи?.. и словами вашего же Бога заявляем вам: где двое или трое соберутся во имя Его, там и мы посреди вас!” Однако, несмотря на страшные преследования, «катакомбная церковь» существовала и продолжает существовать в разных местах необъятного Советского союза. Особенно благоприятными местами для неё являются большие города, где массовые скопления населения служат подходящей ширмой для религиозной конспирации, горы Кавказа и Алтая, непроходимые углы сибирской тайги и средне-азиатских степей… Органы НКВД-МВД уже раскрыли десятки и сотни подобных подпольных религиозных организаций в разных местах страны, но не скрывают того, что подобные группы существуют и по сей день. В тридцатых годах под Москвой было раскрыто несколько подпольных групп «Тихоновцев», В одном из городов Кавказа существовала прочно законспирированная православная церковь (тихоновская). Насчитывала она сотни лиц обоего пола, начиная с обыкновенных рабочих из местных предприятий и кончая людьми со средним и высшим образованием. Во главе церкви стоял бывший игумен одного из монастырей Крыма и чудом уцелевший от террора. Около двадцати лет скрывался от большевицких ищеек и почти столько же лет возглавлял эту группу бесстрашных исповедников Христа… В этом городе было два убежища. Одно находилось на дворе кладбищенского сторожа и несколькими ходами выходило в кладбищенские могилы. Второе убежище было устроено в коровнике под полом. Стояла обыкновенная колхозная корова и мирно жевала жвачку, а под полом в сыром и мрачном подвале была устроена церковь со всеми необходимыми для богослужения принадлежностями. В четырех углах квартала, в котором находились катакомбы, четыре старушки продавали семечки и наблюдали за поведением проходящей мимо публики. О подозрительных личностях немедленно сообщалось в катакомбы. Подростки были хорошими курьерами и своевременно доносили и передавали поручения своих бабушек. В критические минуты, когда молящимся угрожала опасность, руководителя переселяли в другое место, а остальные члены общины через проходные дворы расходились в разные стороны. И только спустя несколько лет, уже при немцах, из этих убежищ вышел на свет Божий о. Д. и облегченно вздохнул. Оказалось, что б. игумен находился на нелегальном положении с 1927 г. К большевицкому религиозному «нэпу» эта православная группа относилась крайне отрицательно, называя митрополита Сергия и его приспешников слугами антихриста. Позже мы имели возможность узнать, что отношение к патриарху Алексию было еще более отрицательное. Его заигрывание с Кремлем вызвало у всех такое отвращение, что даже так называемые «сергиевцы», т. е. б. приверженцы покойного митр. Сергия, — даже эти малодушные отвернулись от патриарха, как от отступника.

«В неприступных местах Кавказского хребта, в громадной котловине, огражденной со всех сторон стеной гор, вершины которых 10 месяцев в году были покрыты снегами, находилось селение отшельников. Оно имело храм-пещеру, где беспрерывно горели лампады и свечи и шла служба. Совет из нескольких иеромонахов и священников, возглавляемый епископом М., управлял колонией и поддерживал связь с другими подпольными группами, разбросанными по всему СССР. Колония была так засекречена, что о ней не знали даже многие из подпольных групп Сочи, Сухума и др. городов побережья. В числе послушников и рясофорных монахов, а также и отдельно живущих анахоретов можно было встретить крупных художников, музыкантов, педагогов, журналистов, прибывших в эту замечательную колонию из Москвы, Kиeвa, Харькова н др. городов. Колония имела сад, огород, стадо коз и пару ослов. Почти круглый год отшельники выделывали из черного и красного дерева кресты, ложки, шкатулки, коробочки» ящики, игрушки и через молодых послушников посылали их до Сухума, Гагр н Сочи, эти входили в контакт с богатыми советскими курортниками н продавали им свои изделия и покупали соль, спички, мыло, гвозди, инструменты, одежду, обувь.

«Несмотря на все предосторожности и недоступность этого места, абхазские охотники, подкупленные НКВД, пробрались в эти места и многие из членов этой катакомбной церкви поплатились концлагерями и расстрелами. Но мы уверены, — что несмотря на осатанелый террор НКВД-МВД, многие из них остались в живых и продолжают творить дело катакомбной церкви поддерживая связь с подобными себе, отверженными и гонимыми».

Один из приведенных уже свидетелей (Прот. М. Донецкий) дает общий обзор тайной церковной работы. «Служение Христу, — говорит он, — при создавшейся обстановке, требовало подвига, требовало страданий и даже мученической смерти во имя Христа. И иноки пошли на этот подвиг мученичества и исповедничества. Монашествующие иноки во многих местах своего рассеяния брали на себя миссию тайного духовного окормления верующих, не имевших вблизи храмов Божиих или священников. Монахини проникали в качестве сиделок и сестер милосердия» в госпитали и больницы и там, исполняя долг христианского милосердия, ухаживали за больными и очень часто тайно приводили священников для напутствия умирающих. Возлагали они на себя и обязанности домашней прислуги в семьях партийных работников, неизменно и систематически сея в сердцах членов семьи семя Христова учения. Войдя в доверие семьи, узнавали о предполагаемых арестах священнослужителей и других лиц, своевременно предупреждали их о грозящей опасности и тем давали им возможность укрыться и избежать ареста, ссылки на север или же смерти. Некоторые же предоставляли приют странствующим священникам и монахам в своих квартирах, где последние совершали богослужения».

В завершение свидетельств о такой миссии монахинь, продолжавшейся до последнего времени, т. е. до текущего десятилетия, нужно привести рассказ советской газеты «Труд» (13 апр. 1952 г.) о 14-ти девушках-работницах ташкентской типографии. «Некоторые работницы остаются по вечерам дома и занимаются рукоделием… начинаются разговоры на самые разнообразный темы. Завязываются споры о том, как возникла жизнь на земле, как произошел человек… На эти острые вопросы взялась ответить «тетя Валя» — бывшая монашенка, проживающая в том же дворе. Постепенно она сделалась самым «нужным» человеком. Ей доверяли девичьи тайны, её советы нередко выполнялись. Комсомолка Алла Родина стала носить крест и ходить в церковь. Секретарь комитета комсомола и председатель комиссии по культуре решили поговорить с Аллой… девушка сняла крест». Этим заканчивается рассказ и не говорится, не случилось ли что с «тетей Валей».

Борьба за духовную свободу и независимость от морального насилия существует в Советской России и не может не существовать, не взирая ни на какое давление. Эта борьба протекает в тайной духовной жизни и деятельности и в открытом исповедничестве при обнаружении. Так было и в первых веках христианства.

Обратимся к примерам, к назидательным рассказам о юных исповедниках. Именно детям доступно и евангельски просто то, что искажено хитростями и дипломатией у взрослых.

Бабушка рассказывает:

Приходит один раз Ниночка из школы в слезах и захлебываясь говорить: «бабушка, я больше не пойду в школу, ни за что не пойду… один мальчик увидел на мне крест, схватился за него, стал рвать его, подозвал других учеников, меня окружили, все дергали, прыгали кругом и хохотали… вошла учительница, увидела, что я плачу и не знаю как вырваться, узнала в чем дело и спрашивает: зачем ты носишь крест? Я ответила: потому что я верю в Бога, мамочка моя верила и бабушка, и я буду носить крест. Учительница отпустила ее домой, т. к. она от слез не могла успокоиться и сказала, чтобы бабушка сейчас пришла в школу к заведующей. Я похвалила, утешила и успокоила свою внучку. Пошла в школу. «Что вы разве не знаете, что не разрешено носить крестов?». Я ответила, что знаю, но не подчиняюсь и не сниму его с моей девочки, т. к. я верующая. «В первый раз приходится мне иметь такое дело» — сказала она, — крест надо снять!» Я отказалась. Я, конечно, взяла бы ее немедленно из школы, но не имела права, т. к. обучение в школе было обязательным, а в случай протеста, ребенок отбирался от родителей и становился собственностью советов. Тогда заведующая сказала: «снимите крест с шеи, чтобы его не было видно, и если уже отказываетесь совсем снять, то приколите или пришейте к рубашке»… Я посоветовалась с батюшкой и с его благословения так и сделала, чтобы не смущать ребенка, который от этого страдает, и не давать повода издеваться над святым крестом. Так у Ниночки всегда был крест, но не висел на шнурке на шее, а был пришит.

Мать пишет:

«Андрюша мой в то время учился в семилетней школе, ему было 12 лет. Преподаватель русского языка объявил, что будет диктант, и прочел заголовок — «Суд над Богом». Андрюша положил перо и отодвинул тетрадь. Учитель увидел и спрашивает его: «ты почему не пишешь?» «Я не могу и не буду писать такого диктанта». «Но как ты смеешь отказаться! садись и пиши». «Не буду». «Я тебя поведу к директору». «Как хотите, исключайте меня, но суда над Богом, я писать не буду». Учитель продиктовал и ушел. Вызывают Андрюшу к директору. Тот с удивлением на него смотрит: небывалое явление, двенадцатилетний мальчик, и так тверд и непоколебим, и при этом спокоен в своих ответах. Директор, видимо, имел еще, где-то в глубине души, искру Божию, и не решился ни о нем, ни обо мне, как матери, заявить кому следует, и сказал: «ну и храбрый же ты, иди!» Что я могла сказать своему дорогому мальчику? я обняла его и поблагодарила. Все это нанизывалось ему и в 1933 г. он был сослан на первую ссылку 17-ти лет».

Но бывают малодушие и падение, но за ними — протест и болезнь совести, которая в конце концов торжествует в своих требованиях и восстанавливает свою правду.

В связи с непризнанием М. Сергия и участием в тайной церкви был арестован молодой человек. Из общей камеры его вызывали на допрос. Вернулся он с убитым лицом и в слезах. Все заключенные его любили и окружили его. Спрашивают его, но он ничего не отвечает. Дня три не хотел ни есть, ни пить. Наконец сказал: «я Бога обманул! когда заполнялся протокол показаний, и мне предъявлено было в обвинение все буквально, что я говорил на исповеди о. Михаилу, я все понял. Когда нужно было дать ответ на вопрос: как ты относишься к поминовению властей, я испугался и сказал — отношусь безразлично»… Когда его вызвали на допрос вторично, то он обратился к следователю со словами: «прежде чем снимать с меня второй допрос, я попрошу дать мне протокол первого допроса». «Зачем тебе?» — удивленно спросил следователь. «Я хочу изменить там одно показание». «Это интересно» — сказал тот. Ему дали протокол, он взял со стола перо, зачеркнул слово «безразлично» и написал — «отношусь отрицательно». Чекистам это понравилось и они выразили сожаление, что он не признает митрополита Сергия, а то бы они его выпустили.

И еще подобный случай.

Одна свидетельница рассказывает, как в начале 30-х годов происходило закрытие церквей в г. Сычевке, Смоленской епархии. Когда хотели закрыть самую большую церковь св. Косьмы и Дамиана, состоялось собрание домашних хозяек, на котором и поставили этот вопрос. «Под предлогом, что государству негде сыпать зерно, а такое здание служит «сборищем старух», то мы все, как сознательные граждане, должны помочь государству, и т. д. и т. п. Все сводилось к тому — «кто не с нами, тот — против нас». Были предложения — заменить другими зданиями, но это их не удовлетворяло. И вот я набралась храбрости выступить против, а этому способствовал сам представитель собрания, очень активный коммунист. В детстве он не пропускал ни одного богослужения в этом же самом храме. Вот я на него и обрушилась, но это повело только к тому, что голосование ничего не дало и стали собирать подписи (а перед приходом на собрание все регистрировались), что и послужило застрасткой. Я от подписи отказалась и вышла из зала. За мной последовали некоторые старушки. И вот вслед начались сыпаться угрозы и реплики: «буржуям все еще надо попов, привыкли дурманить голову», а по моему лично адресу еще задели мужа и детей. В таком душевном состояли я не пошла домой, а зашла к знакомым, думала найти успокоение, но взамен еще большее внесла смятение в душу. Пробыв у них часа полтора, пошла домой. Было уже темно, и на мой грех, не доходя до дома двух кварталов, встречается этот председатель собрания. Он жил на той же улице, совсем недалеко. Говорит мне: — «не хочешь ли одуматься и подписать, я еще списки не сдавал». И вот я, после всего пережитого, согласилась, и здесь же под фонарем, в самом конце подписала, н, так как не было карандаша, то использовали обгорелую спичку. Я до сих пор не могу простить себе этого поступка, и отмолить этого греха. Когда же, придя домой, о всем случившемся рассказала маме, то она меня поняла и успокоила, но до самой смерти помнила н спрашивала, говорила ли я об этом на исповеди. Это ей не давало покоя и это тоже лежит на моей совести».

Вот живая история святых душ, исполнивших долг исповедничества, или сознавших всю его нравственную необходимость.

В 1937 г. во время всенародной переписи, в конце безбожной пятилетки (1932-1937), в одной профессорской семье, по рассказу её, девушка-прислуга, получив анкету переписи, заплакала. Ее охватил страх грядущих возможных репрессий, но страх Божий победил страх человеческий и она заявила, что придется написать — «верующая», чего бы это ни стоило.

Вдова Ленина Н. Крупская в газ. “Известия” (Март 1937), в стать об антирелигиозной пропаганде утверждала этот любопытный факт: «недавняя перепись показала, что массы, и в особенности женщины, были смущены параграфом опросного листа, касающегося религии. Многие из тех, которые давно не выполняют обрядов, не решились написать «неверующая», и, в конце концов, написали «верующая»…

Перепись показала огромный процент верующих в огромной стране: две трети сельского населения и одну треть городского. На самом деле, число верующих, вместе со скрывшими свою веру и продолжающих ей следовать, много больше.

Так закончилась безбожная пятилетка, которая была объявлена декретом правительства за подписью Сталина 15 мая 1932 года и предполагала полную ликвидацию церкви и всякой религии к 1 мая 1937 г., когда, по выражению декрета, имя Бога должно было быть забыто на всей территории СССР. В дни внешнего разгрома церкви и ликвидации её святынь, духовенства и епископата народ показал свою духовную независимость и внутреннюю свободу, не согласился с насильнической властью и осудил соглашение с нею. То, что от него требовалось, народ мужественно исполнил: он не согласился под насилием власти отречься от Бога.

Эту свободу Христову должен и может проявить каждый. Поэтому на каждом члене церкви лежит эта ответственность и эта обязанность, и в день свободы Русской Церкви многие должны будут принести покаяние и признание в том, что в недостаточной мере они боролись за свою веру и не исповедали ее когда это требовалось.

Протопресвитер Михаил Польский.

 

Глава 1.
Иосиф, митрополит Петроградский, и потаенная Церковь.

Митрополит Петроградский Иосиф (Петровых) был расстрелян в конце 1938 г. за поощрение странствующих священников.

О пребывании его в ссылке рассказывает непосредственная свидетельница. В августе 1936 г. в Алма-Ата проживал сравнительно молодой архимандрит Арсений. От него я впервые узнала о том, — говорит она, — что существует тайная церковь, катакомбная, возглавляемая Митрополитом Петербургским Иосифом и им организованная по благословению Митрополита Петра Крутицкаго, с которым он, живя в Чимкенте, за 100 верст от Алма-Ата, в ссылке, все время имел тайные сношения. Архим. Арсений был рукоположен Митрополитом и имел счастье содержать его материально, зарабатывая средства к жизни производством макет разных фигур и вещиц для музеев. У него была глубоко под землей церковь, и он и Митрополит Иосиф служили в ней. Митрополит и освятил ее, секретно, изредка приезжая в Алма-Ата. Великими и долгими трудами отец архимандрит вырыл эту церковь.

Мы очень уважали архимандрита Арсения, тем более, что он был любим Митрополитом Иосифом и через него мы могли иметь связь с ним. Митрополит в то время жил в Чимкенте. До этого, с самого начала ссылки, он жил в маленьком городке Аулиета, где ему не разрешено было жить в комнатке, а поместили в сарай со скотиной, отделив его койку жердями.

Вырытая в земле церковь была в квартире архимандрита Арсения. В передней был люк, покрытый ковром. Снималась крышка и под ней лестница в церковь. В подвале в одном углу было отверстие в земле, заваленное камнями. Камни отнимались и, совсем согнувшись, нужно было проползать три шага и там вход в крошечный храм. Много образов, и горели лампады. Митрополит Иосиф очень высокого роста, и все же два раза при мне тайно приезжал сюда и проникал в эту церковь. Создавалось особое настроение, но не скрою, что страх быть обнаруженными во время богослужения, особенно в ночное время, трудно было побороть. Когда большая цепная собака поднимала лай во дворе, хотя и глухо, но все же было слышно под землей, то все ожидали окрика и стука ГПУ. Весь 1936 г. и до сентября 1937 г. все обходилось благополучно. Мой сын пел здесь с одной монахиней. 26-го августа приехал Митрополит Иосиф и удостоил нас посещением по случаю дня моего ангела. Какой это чудесный, смиренный, непоколебимый молитвенник! Это отражалось в его облике и в глазах, как в зеркале. Очень высокого роста, с большой белой бородой и необыкновенно добрым лицом, он не мог не притягивать к себе, и хотелось бы никогда с ним не расставаться. Монашеское одеяние его было подобрано, так же как и волосы, иначе его сразу арестовали бы, еще на улице, т. к. за ним следили, и он не имел права выезда. Он лично говорил, что Патриарх Тихон предложил, немедленно по своем избрании, назначить его своим первым заместителем. Почему-то в истории церковного местоблюстительства об этом еще нигде не упоминается. Он признавал, как законного главу Церкви, Митрополита Петра Крутицкого и вплоть до последнего ареста в сентябре 1937 г. имел с ним тайные сношения, когда везде уже ходили слухи, что Митроп. Петр умер (По первоначальным заграничным сведениям, Местоблюститель Патриаршего Престола Петр Митрополит Крутицкий умер в заключении или в ссылке в самом конце 1936 г. (см. т.I)). Он провел у нас за чаем больше часа. Относительно десятилетней почти ссылки, до этого времени, он рассказывал, что она была чрезвычайно тяжелой. Он жил в хлеву со свиньями в плетеном сарае, спал на досках, отделенный от свиней несколькими жердями. Холод и жару, всякую непогоду и тяжелый воздух он переносил в этих условиях. Однажды змея, держась за жердь его потолка, спустилась над его головой. Эти условия и были очевидно причиной его болезни. По временам он сильно страдал от язв в кишечнике, или имея какую то внутреннюю опухоль, может быть раковую, и был на диете, которую исполнять помогал архим. Арсений. Он все переносил как праведник и если рассказал о трудных преследованиях, то только потому, что и мы все вспоминали о жестокостях ГПУ.

Отец архимандрит рассказал здесь об одной форме мучения и издевательств. «Когда нас везли через Сибирь, мороз был жестокий. В поезде был вагон-баня. Нас совсем нагими погнали через вагоны в баню. Мы с радостью обливались горячей водой и немного согрелись, т. к. вагоны почти не топлены. Не дав ничего, чтобы вытереться, с мокрой головой, погнали назад. На железной площадке нарочно задерживали и мокрые ноги моментально примерзали к железу. По команде — вперед, мы отдирали с кровью примерзшие ступни» . . .

На другой день, переночевав у о. архимандрита, Митрополит уехал к себе. Теперь он жил в других условиях. После многих лет было разрешено в Чимкенте найти ему квартиру. Архим. Арсений устроил ему комнату для спокойной жизни, заботился о его еде, не только в сытости, но и с соблюдением диеты. Достал ему сперва цитру, затем и фисгармонию, что для Митрополита, большого музыканта, было радостью. Он перекладывал псалмы на музыку и пел.

23 сентября 1937 г. было арестовано везде, в окрестностях Алма-Ата, по Казахстану, все духовенство потаенных Иосифлянских церквей, отбывавших вольную ссылку за непризнание советских церквей. Все были сосланы на 10 лет без права переписки и, как я узнала после, в числе их был и Митрополит Иосиф. Был арестован и Архим. Арсений. После ареста моего сына, не помня себя, я тут же на рассвете, побежала к нему и, подойдя, увидела автомобиль и входящих к нему ГПУ. К счастью меня не заметили. Подземная церковь о. Арсения была открыта. По неосторожности он однажды открыл ее тайну одному с виду почтенному и пожилому человеку, который оказался чекистом.

Возвратившись в Москву после трехлетнего моего добровольного пребывания в ссылке вместе с сыном, я узнала очень скоро о существовании и здесь тайных Иосифлянских церквей, т. е. не о церквах, а о богослужениях в тайных комнатах, где собирались иногда по 20-25-ти человек. Служение шло шёпотом, со строгим контролем молящихся, ввиду возможности предательства. Приходили обычно на рассвете по условному знаку. Большею частью осторожно стучали в водосточную трубу у окна, где кто-нибудь стоял, прислушиваясь.

Один старый монах священник о. Александр Гумановский самоотверженно ездил всюду, куда его звали и даже в больницах умудрял его Господь приобщать больных. Сидя около них, как посетитель, он исповедывал и затем, как-бы подавая лекарство или питье, приобщал.

До прихода немцев в Можайск в 1941 г. я жила тихо в этом городе и ездила на тайные богослужения в Москву.

***

Приводимые ниже документы представляют собою свидетельство мужественного духа и бесстрашного исповедничества правды Божией в окружении врагов Церкви, проявленных Митрополитом Иосифом, главою протестного движения против союза Церкви с безбожниками, устроенного Митрополитом Сергием, таким образом потом понудившим часть клира и мирян к организации потаенной церкви. Такого же духа документ Димитрия, еп. Гдовскаго, заместителя м. Иосифа, убиенного большевиками в том же 1938 году, и других архипастырей.

ПИСЬМО МИТРОПОЛИТА ИОСИФА К ЕПИСКОПУ, ОТЛОЖИВШЕМУСЯ ОТ МИТРОПОЛИТА СЕРГИЯ.

Дорогой Владыко! Узнав от … о принятом Вами решении, нахожу, и после ознакомления со всеми материалами, что другого выхода нет. Одобряю Ваш шаг, присоединяюсь к Вам, но, конечно, помочь Вам более существенно лишён возможности. Правильно строить своё церковное дело, чтобы мы управлялись самостоятельно каждый, обращая все взоры и надежды на единственно законного Местоблюстителя митр. Петра и будущий Поместный Собор всех нынешних святителей, а не случайного подбора и их отдельными лицами. Этого законного Собора только и должны сейчас добиваться всякие правители и Синод, и, если они бессильны сделать это, то должны честно сами сойти со сцены и сказать открыто, что мы готовы на все мучения, но правды Христовой никогда не принесём в жертву и посмеяние мракобесию безбожия. Помоги Вам Господи. Да не уничтожится у нас вера в неложность обетования Господня быть до скончания века.

Митр. Иосиф.

РЕЗОЛЮЦИЯ МИТРОПОЛИТА ИОСИФА НА ДОКЛАД ПЕТРОГРАДСКИХ ВИКАРИЕВ, ОТ 23 ДЕКАБРЯ 1927 Г.

Для осуждения и обезврежения последних действий Митр. Сергия, противных духу и благу святой Христовой Церкви, у нас по нынешним обстоятельствам не имеется других средств, кроме как решительный отход от него и игнорирование его распоряжений. Пусть эти распоряжения отныне приемлет одна всё терпящая бумага, да всё вмещающий бесчувственный воздух, а не живые души верных чад Церкви Христовой.

Отмежевываясь от Митр. Сергия и его деяний, мы не отмежевываемся от нашего законного Первосвятителя Митр. Петра и, когда-нибудь, да имеющего собраться Собора оставшихся верными Православных святителей. Да не поставит нам в вину тогда этот желанный Собор, единый наш правомощный Судия, нашего дерзновения. Пусть он судит нас, не как презрителей свящ. канонов отеческих, а только лишь как боязливых за их нарушение. Если бы мы даже заблудились, то заблуждались честно, ревнуя о чистоте православия в нынешнее лукавое время. И, если бы оказались виновными, то пусть окажемся и особенно заслуживающими снисхождения, а не отвержения.

И так, если бы нас оставили все пастыри, да не оставит нас Небесный Пастырь, по непреложному обещанию Своему пребывать в Церкви Своей до скончания века.

23 декабря, 1927 г.

Митроп. Иосиф.

ПИСЬМО МИТРОПОЛИТА ИОСИФА К ОДНОМУ ПЕТРОГРАДСКОМУ АРХИМАНДРИТУ.

Дорогой отче! До последнего времени я думал, что мой спор с митр. Сергием окончен и что, отказавшись дать себя принести в жертву грубой политике, интриганству и проискам врагов и предателей Церкви, я смогу отойти спокойно в сторону, добровольно принеся себя в жертву протеста и борьбы против этой гнусной политики и произвола. И я был совершенно искренен, когда думал и говорил, что «ни на какой раскол я не пойду» и подчинюсь незаконной расправе со мной — вплоть до запрещения и отлучения, уповая на одну правду Божию.

Но оказалось, что жизнь церковная стоит не на точке замерзания, а клокочет и пенится выше точки простого кипения. Моё «маленькое дело» вскоре же оказалось лишь малой крупицей столь чудовищного произвола, человекоугодничества и предательства Церкви интересам безбожия и разрушения этой Церкви, что мне осталось удивляться отселе не только одному своему покою и терпению, но теперь уже приходится удивляться и равнодушию и слепоте тех и других, которые ещё полагают, что попустители и творцы этого безобразия творят дело Божие, «спасают» Церковь, управляют Ею, а не грубо оскорбляют Её, издеваются над Нею, вписывают себя в число Её врагов, себя откалывают от Неё, а не они откалывают тех, которые не могут терпеть далее этой вакханалии грубого насилия и безобразно-кощунственной политики.

Может быть я терпел бы и это. Моя-де хата с краю, как теперь Ваша. Но, дорогой отче, я вдруг с особой болью стал чувствовать себя в значительной мере ответственным за нечестия Церкви. Ведь, как Вам не безызвестно, — я один из Заместителей Патриаршего Местоблюстителя, который связан страдальческим долгом не просто заменить арестованного предшественника, но быть ему и свободным предостережением на случай замены при возможности его духовного падения.

Конечно, такое падение должно бы в нормальных условиях жизни церковной, сопровождаться и судом и соборным решением. Но какой суд и соборное решение возможны теперь, при настоящих условиях?! И каким судом и соборным решением со мной, с архиереем, учинена расправа, допустимая по правилам лишь при большом грехе с моей стороны?! Почему же, требуя суда и соборного решения в одном случае, Вы допускаете отсутствие их в другом?!

Не есть ли такой аргумент тоже благодарный материал для отдела несообразностей в логическом задачнике?! Погодите, придёт, мы надеемся, время, когда будут говорить о наших событиях и перед Судом. И кто тогда будет более обвиняемым, ещё большой вопрос.

А пока дело обстоит так: мы не даём Церкви в жертву и расправу предателям и гнусным политиканам и агентам безбожия и разрушения. И этим протестом не сами откалываемся от Неё, а их откалываем от себя и дерзновенно говорим: не только не выходили, не выходим и никогда не выйдем из недр Истинной Православной Церкви, а врагами Её, предателями и убийцами считаем тех, кто не с нами и не за нас, а против нас.

Не мы уходим в раскол, не подчиняясь митр. Сергию, а Вы, ему послушные, идёте за ним в пропасть церковного осуждения. Мы зовём Вас и укрепляем ваши силы на борьбу за независимость Церкви, только совсем не так, как Вы полагаете должным. Не согласием с поработителями этой Церкви и убийцами Её святой независимости, выявляющейся сейчас в Её святом бесправии, а громким и решительным протестом против всякого соглашательства, лицемерных и лживых компромиссов и предательства интересов Её интересам безбожного мракобесия и ожесточённой борьбы со Христом и Его Церковью.

Неужели Вы не видите несогласимое ничем противоречие и несообразность в Вашей дилемме: «Снимаете ли Вы с нас послушание Вам тем, что уходите в раскол, или, подчиняясь Митр. Сергию, укрепляете и в нас силы на борьбу за независимость Св. Церкви?» Я ухожу в раскол?! Подчинение Сергию — борьба за независимость Церкви?! Милый мой! Да над этим посмеётся любая ленинградская старуха!

Может быть, не спорю, «вас пока больше, чем нас». И пусть «за мной нет большой массы», как Вы говорите…

Но я не сочту себя никогда раскольником, хотя бы и остался в единственном числе, как некогда один из святых исповедников. Дело вовсе не в количестве, не забудьте ни на минуту этого: Сын Божий «когда вновь придёт, найдёт ли вообще верных на земле?» И может быть последние «бунтовщики» против предателей Церкви и пособников Её разорения будут не только не епископы и не протоиереи, а самые простые смертные, как и у Креста Христова Его последний страдальческий вздох приняли немногие близкие Ему простые души.

Итак, дорогой отче, не судите меня строго, особенно Вашим Вальсамоном. Полагаю, что он был далеко не то, что сами авторы Святых Правил, в понятном каждому смысле и без особых толкований… и что, во всяком случае, этот Вальсамон не может быть авторитетным и верным толкователем наших событий, непредусмотренных никакими толкованиями и правилами.

Не судите же меня так строго и чётко усвойте следующее:

1.      Я отнюдь не раскольник, и зову не к расколу, а к очищению Церкви от сеющих истинный раскол и вызывающих его.

2.      Указание другому его заблуждений и неправоты не есть раскол, а, попросту говоря, введение в оглобли разнуздавшегося коня.

3.      Отказ принять здравые упрёки и указания есть действительно раскол и попрание истины.

4.      В строении церковной жизни участники — не одни только верхушки, а всё Тело церковное, и раскольник тот, кто присваивает себе права, превышающие его полномочия, и от имени Церкви дерзает говорить то, что не разделяют остальные его собратия.

5.      Таким раскольником показал себя митр. Сергий, далеко превысив свои полномочия и отвергнув и презрев голос многих других святителей, в среде которых и сохраняется чистая Истина.

Вскользь Вы упоминаете, что в числе путей к истине «Христос указал нам ещё один новый путь: да любите друг друга», каковой путь, по-видимому, Вы считаете мною упущенным из виду при моих действиях. На это я Вам напоминаю, отче, дивное заключение Митр. Филарета в слове о любви к врагам: «Гнушайтесь убо врагами Божиими, поражайте врагов отечества, любите врагов ваших» (Т. I, с. 285. Слово в Неделю 19 по Пятидесятнице. См. ещё Апостола любви (2Ин. 1, 10-11)).

Защитники Сергия говорят, что каноны позволяют отлагаться от епископа только за ересь, осуждённую собором; против этого возражают, что деяния митр. Сергия достаточно подводятся и под это условие, если иметь ввиду столь явное нарушение им свободы и достоинства Церкви, Единой, Святой, Соборной и Апостольской.

А сверх того, каноны ведь многое не могли предусматривать.

И можно ли спорить о том, что хуже и вреднее всякой ереси, когда вонзают нож в самое сердце Церкви, — Её свободу и достоинство? Что вреднее: еретик или убийца?

«Да не утратим помалу, неприметно, той свободы, которую даровал нам Кровью Своею Господь наш Иисус Христос, Освободитель всех человеков» (8 Правило III Вселенского Собора).

Февраль 1928 г.

РЕЗОЛЮЦИЯ МИТРОПОЛИТА ИОСИФА О СОГЛАСИИ ЕГО ВОЗГЛАВЛЯТЬ ДВИЖЕНИЕ ОТЛОЖИВШИХСЯ ПЕТРОГРАДСКОЙ ЕПАРХИИ

Митрополит Ярославский Агафангел с прочими епископами Ярославской Церковной области, отделились также от Митр. Сергия и объявили себя самостоятельными в управлении вверенными им паствами, к чему я присоединил свой голос. По сему благому примеру, нахожу благовременным открыто благословить подобное же правильное отделение части Ленинградского духовенства со своими паствами. Согласен на просьбу возглавить это движение своим духовным руководством и молитвенным общением и попечением; готов не отказать в том же и другим, желающим последовать доброму решению ревнителей Христовой истины. Молю Господа, да сохранит всех нас в единомыслии и святой твердости духа в переживаемом Церковью новом испытании.

М. I.

ОБРАЩЕНИЕ МИТРОПОЛИТА ИОСИФА К ПЕТРОГРАДСКОЙ ПАСТВЕ.

Архипастыри Ярославской Церковной области — Агафангел, Митрополит Ярославский, Серафим, Архиепископ Угличский, бывший заместитель патриаршего местоблюстителя, Архиепископ Варлаам, бывший Псковский, Управляющий Дашедовским викариатством Ярославской епархии и Преосв. Евгений Епископ Ростовский — особым актом объявили о своем отделении от Митр. Сергия и о самостоятельном отныне управлении вверенными им от Бога паствами. Акт, подписанный 27 января, настолько вызывается обстоятельствами времени и настроением верующих масс народа, и настолько обстоятельно обосновывает данное отделение, что я, проживающий в Ярославской области принял в нем участие и скрепил своею подписью.

Таким образом, все распоряжения Митр. Сергия отныне для нас не имеют никакой силы. Это дает мне основание вновь опротестовать свое незаконное удаление от Ленинградской паствы и требовать канонически правильного решения этого вопроса надлежащим судом Православных епископов. А до такого решения я считаю себя не в праве предоставить вверенную мне паству (по смыслу 16 правила Двукратного Собора) произволу непользующихся нашим доверием Церковных администраторов, а перед Господом Богом и своею совестью приемлю долг принятия мер к умиротворению смущенной и взволнованной своей паствы. Для сего призываю прежде всего моих викарных епископов к единомысленному со мною служению Ленинградской пастве. Преосвященному Епископу Гдовскому Димитрию передаю временное управление Ленинградской епархией. Преосвященного Григория прошу также продолжать служение в св. Александровской Лавре в звании ее единомысленнаго со мною наместника.

Пастырей и всех верующих, призывая на них Божие благословение, прошу и молю довериться нашему руководству и архипастырскому попечению, мирно и тихо продолжая дело молитвы, душевного спасения и Богослужения, смиренно повинуясь гражданской власти, не находящей пока возможности допустить мое недостоинство до непосредственного молитвенного общения со вверенной мне паствой, буду, находясь вдали, в постоянной молитвенной о ней памяти и попечении, прося возносить и мое имя за Богослужением по установленному порядку. Да услышит Господь наши общие стоны и да благословит миром и тишиною нашу многострадальную Церковь.

Город Ростов-Ярославский.

Ленинградский Митрополит Иосиф.

ПИСЬМО ЕПИСКОПА ГДОВСКОГО ДИМИТРИЯ, ВРЕМ. УПР. ЛЕНИНГРАДСКОЙ ЕПАРХИЕЙ, К ОТЦАМ НАСТОЯТЕЛЯМ ОТ 4 ЯНВАРЯ 1928 Г.

Дорогие о Господе отцы Настоятели.

В ответ на прошение ваше от 30 декабря ст. ст., обращенное к моему недостоинству, ответствую, что с любовью приемлю вас в свое молитвенное общение и архипастырское руководство и сам прошу усердно ваших святых молитв о мне грешном, да даст нам Господь Бог, по богатству благодати Своей, пребыть верными Единой Святой, Соборной и Апостольской Церкви, возглавляемыми в порядке земного церковного священноначалия Местоблюстителем Патриаршим Петром, Митрополитом Крутицким впредь до того времени, как совершенный поместный Собор Русской Церкви, представленный всем наличным епископатом, т. е. теперешними изгнанниками-исповедниками не оправдает нашего образа действий своей соборной властью, или же до тех пор, пока сам митр. Сергий, пришед в себя, не покается в том, что погрешил не только против канонического строя Церкви, но и догматически против её лица, похулив святость подвига её исповедников подозрением в нечистоте их христианских убеждений, смешанных, якобы, с политикой, соборность — своими и синодскими насильственными действиями, апостольство — подчинением Церкви мирским порядкам, и внутренним (при сохранении ложного единения) разрывом с Митр. Петром, не уполномочившим Митр. Сергия на его последние деяния, начиная посланием от 16/29 июля с. г.. «Итак, братия, стойте и держите предания».

Ваш богомолец Димитрий, Еп. Гдовский.

Ленинград. 4/17 января 1928 г.

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА ЗАСЕДАНИЯ ПАТРИАРШЕГО СИНОДА ОТ 19/ X — 1927 ГОДА № 524.

(Объявив новый курс церковной политики в июле 1927 г. и проверяя подчинение себе епископата, М. Сергий сделал массовые перемещения его. М. Иосиф отверг перемещение свое из Ленинграда в Одессу, не смотря на то, что и до своего ареста не был допущен властями к пребыванию на своей кафедре, пробыв на ней очень мало).

В соответствии с 14 Апост. правило м и 18 Антиох. и толков, на 15 прав. 1-го Вселенского Собора, считать Митрополита Иосифа перемещенным на Одесскую кафедру и предложить ему не соблазняться легкою возможностью жить в Ростове, что производит смущение среди верующих, как в Ленинграде, так и в Ростове, в порядке церковного послушания и дисциплины, вступить в управление Одесской Епархией, войти в надлежащие сношения с местной гражданской властью на предмет организации Епарх. Управления.

ИЗ ОТВЕТА МИТРОПОЛИТА ПЕТРОГРАДСКОГО ИОСИФА ПО ПОВОДУ ЕГО ПЕРЕМЕЩЕНИЯ.

…По поводу цитируемых в постановлении Правил (14-ое Апостольское, 18-ое Антиохийского Собора, и 15-го 1-го Вселенского Собора) должен сказать, что все они говорят в мою защиту. Настолько-ли ослепил Господь очи моих судей, чтобы не видеть, что 14-е Апостольское правило как раз воспрещает мне «оставлять свою (Петроградскую) Епархию и во иную переходить, если бы и от многих убеждаем был». Что хочется сказать ссылкой на 18-е правило Антиохийского Собора, для меня не ясно.

Если здесь видят основание для моего удаления в выражении: «по неприятию его народом», то какой же это «народ» — жалкая кучка интриганов, возглавляемых двумя, забывшими свой долг, смутьянами, известными своим давним угодничеством врагам Церкви. Всякие другие причины, от меня независящие, тоже не могут быть основанием для удаления, ибо они вполне могли быть преодолены так или иначе настойчивостью и твердостью обязанного более всего блюсти достоинство и свободу церкви. Основная же мысль и этого правила говорит в мою пользу — «не лишать меня чести и служения епископского», хотя бы и в Ростове, кроме которого мне деваться некуда.

Наконец, 15 Прав. 1-го Вселенского Собора велит «совершенно прекратить» вызывающий смятение и неустройство пагубный для Церкви обычай перекидывать Архиереев из города в город. И если бы я допустил сделать с собою таковое противное Собору Св. Отцов дело, то распоряжение это — «да будет совершенно недействительно» и удаленный «да будет возвращен» опять в свою Церковь.

Больше и лучше этого сказать ничего не могу. От всяких дальнейших бесполезных пререканий отказываюсь. Ставлю точку и предаю свое дело Суду Божию. Суди Господи суд мой и прю мою. Да будет воля Твоя.

Митрополит Иосиф.

ИЗ ПОСЛАНИЯ ЯРОСЛАВСКИХ АРХИПАСТЫРЕЙ, 6 ФЕВРАЛЯ 1928 Г.

Его Высокопреосвященству, Высокопреосвященнейшему Сергию, Заместителю Патриаршего Местоблюстителя

Ваше Высокопреосвященство,

Хотя ни церковные каноны, ни практика Кафолической [Соборной] Церкви, ни постановления Всероссийского Церковного Собора 1917- 18 г.г. далеко не оправдывали Вашего стояния у кормила Высшего Управления нашею отечественною Церковью, мы нижеподписавшиеся, Епископы Ярославской Церковной области, ради блага и мира церковного считали долгом своей совести быть в единении с Вами и в иерархическом Вам подчинении.

Мы ободряли и утешали себя молитвенным упованием, что Вы с Божией помощью и при содействии мудрейших и авторитетнейших из собратий наших во Христе — Епископов, охраните церковный корабль от грозящих ему со всех сторон опасностей и приведете его неповрежденным к спасительной пристани — Собору, который уврачует живое и жизнеспособное тело церковное от постигших его, по попущению Промысла Божия, недугов и восстановит надлежащий канонический порядок церковной жизни и управления.

Но заветные чаяния наши и надежды не сбылись. Мало того. Мы видим и убеждаемся, что Ваша деятельность по управлению Церковью чем дальше, тем в большей степени, вызывает недовольство и осуждение со стороны многих и многих представителей православного епископата — смущение, осуждение и ропот в среде клира и широких кругов мирян.

Сознавая всю неканоничность своего единоличного управления Церковью — управления никаким соборным актом не санкционированного, Вы организуете при себе «Патриарший Синод». Но ни порядок организации этого Синода, Вами единолично учрежденного и от Вас получающего свои полномочия, ни личный состав его, из людей случайных, доверием епископата не пользующихся, в значительной части своей проявивших даже неустойчивость своих православно-церковных убеждений (отпадение в обновленчество и, один, — в раскол бегло-поповства), не могут быть квалифицированы иначе, как только явления определенно противоканонические.

В своем обращении к чадам Православной Церкви 29.07.1927 года, Вы в категоричной форме объявляете такую программу Вашей будущей руководящей деятельности, осуществление которой неминуемо принесло бы Церкви новые бедствия, усугубило бы Ее недуги и страдания.

По Вашей программе, начало духовное и Божественное в домостроительстве Церковном всецело подчиняется началу мирскому, во главу полагается не всемерное попечение об ограждении истинной веры и христианского благочестия, а никому и ничему ненужное угодничество «внешним», не оставляющее места для важнейшего условия устроения внутренней церковной жизни по заветам Христа и Евангелия — свободы, дарованной Церкви ее Небесным Освободителем и присущей самой природе Ее (Церкви).

Чадам Церкви и прежде всего, конечно, епископату Вы вменяете в обязанность — лояльное отношение к гражданской власти.

Мы приветствуем это требование и свидетельствуем, что мы всегда были, есть и будем лояльны и послушны гражданской власти; всегда были и есть и будем честными и добросовестными гражданами нашей родной страны, но это, полагаем, не имеет ничего общего с навязываемым Вами политиканством и заигрыванием и не обязывает чад Церкви к добровольному отказу от тех прав свободного устроения внутренней религиозной жизни церковного общества, которые даны самою же гражданской властью (избрание общинами верующих духовных руководителей себе).

На место возращенной Христом внутри-церковной свободы Вами широко применяется административный произвол, от которого много терпела Церковь и раньше. По личному своему усмотрению Вы практикуете бесцельное, ничем не оправдываемое, перемещение епископов, часто вопреки желанию их самих и их паствы, назначение викариев без ведома епархиальных архиереев, запрещение неугодных Вам епископов в священнослужении и т. д..

Всё это и многое другое в области Вашего управления Церковью, являясь, по нашему глубокому убеждению, явным нарушением канонических определений Вселенских и Поместных соборов, постановлений Всероссийского Собора 1917-18 гг., и усиливая всё более и более нестроения и разруху в церковной жизни, вынуждает нас заявить Вашему Высокопреосвященству:

Мы, епископы Ярославской Церковной области, сознавая лежащую на нас ответственность пред Богом за вверенных нашему пастырскому руководству чад наших и почитая священным долгом своим всемерно охранять чистоту св. Православной веры и завещанную Христом свободу устроения внутренней религиозно-церковной жизни, в целях успокоения смущенной совести верующих, за неимением иного выхода из создавшегося рокового для Церкви положения, отныне отделяемся от Вас и отказываемся признавать за Вами и за Вашим Синодом право на высшее управление Церковью.

При этом добавляем, что мы остаемся во всем верными и послушными чадами Единой, Святой, Соборной и Апостольской Церкви, неизменно пребываем в иерархическом подчинении Местоблюстителю Патриаршего Престола Высокопреосвященнейшему Петру, Митрополиту Крутицкому и через него сохраняем каноническое и молитвенное общение со всеми Восточными Православными Церквами.

Оставаясь незыблемо на таковом твердом основании, мы будем управлять Ярославской Церковной областью и руководить своими паствами в деле угождения Богу и душевного спасения самостоятельно — в строгом согласии со словом Божиим, с обще-церковными канонами и правилами, с постановлениями 1-го Всероссийского Собора 1917-18 годов и неотмененными распоряжениями Высшей Церковной Власти предсоборного периода, а также с распоряжениями Святейшего Патриарха Тихона и его Синода и Совета.

Настоящее решение наше остается в силе впредь до сознания Вами неправильности Ваших руководственных действий и мероприятий и открытого раскаяния в Ваших заблуждениях, или до возвращения к власти Высокопреосвященного Митрополита Петра.

Агафангел, Митрополит Ярославский.

Серафим, Архиепископ Угличский (Викарий Ярославской Епархии, бывший заместитель Патриаршего Местоблюстителя).

Митрополит Иосиф (3-й из указанных Патриаршим Местоблюстителем Заместителей).

Архиепископ Варлаам (бывший Пермский, временно управляющий Любимским Викариатством).

Евгений, Епископ Ростовский (Викарий Ярославской Епархии).

1928 год, 6-го февраля.

 

Глава 2.
Серафим, Архиепископ Угличский.

Осенью 1930 г. на начавшееся строительство Беломорского канала приходили этапы заключенных из Соловков; их принимали и первым делом отправляли в баню на санобработку (дезинфекция носильного платья и принудительная стрижка машинкой волос на голове, лице и по всему телу), затем медицинский осмотр врачами из заключенных. Тут я впервые увидел, — рассказывает свидетель, — работая лек’помом на приемке этапа, Архиепископа Серафима — высокого, согбенного старца с уже остриженными под машинку № 1 головой и лицом. Часто потом с ним беседуя, многое узнал я от него, и о нем от прибывших с ним других архипастырей, из коих назову лишь Архиепископа Пахомия Черниговского, ибо более молодые и сейчас могут быть еще в застенках, и всякое о них упоминание в печати усугубит тяжесть их уз.

Архиепископ Серафим (в миру Самойлович) еще юным принял монашество в одной из южных епархий, после нескольких лет преподавания в одной семинарии. (Временный заместитель Местоблюстителя Патриаршего престола Архиепископ Серафим (Самойлович), имел 48 лет в это время. Обучался он в Полтавской Духовной Семинарии, служил 6 лет в Америке: пять лет при Архиепископе Тихоне и один год при архиепископе Платоне. По возвращении в Россию состоял игуменом Толгского монастыря, потом был перемещен настоятелем Угличского Покровского монастыря и там же возведен в сан архимандрита. В 1920 г. хиротонисан во епископа Угличского, с 1925 г. архиепископ).

Был командирован в начале нашего столетия миссионером в Алеуто-Аляскинскую Епархию Соединен. Штатов, где явился усердным сподвижником преосвященного Тихона, будущего Патриарха. Владыка высоко ценил ревностного миссионера, сочетавшего личный аскетизм с умелым подходом не только к полудиком алеутской пастве, но и к американской администрации на Аляске. И по назначении своем в Ярославль в 1907 г. вызвал отца иеромонаха и по возведении в сан архимандрита назначил его настоятелем Толгского монастыря в 6 километрах выше Ярославля — летней резиденции Ярославского Архипастыря. Кто хоть раз проезжал до 1920 г. по Волге, помнит, что по остановке парохода у монастырской пристани команда и пассажиры сходили на пристань и молились ка молебне перед копией Толгской иконы Божией Матери (праздник ее 8/21 августа), прикладывались ко святому образу и пароход отходил, пока с пристани еще доносился монастырский хор: «О, Владычица мира, буди ходатаица» …

Архимандрит Серафим написал серьезный исторический труд «История Толгского монастыря 1314-1915 гг.», готовясь праздновать в августе 1914 г. 600-летие руководимой им обители. Для пользы своей и окрестной паствы он построил и открыл в полуверсте от монастыря на опушке прекрасного леса в 1913 году школу пчеловодства для мальчиков-сирот, которых призревала его обитель, — в память 300-летия Дома Романовых, но за 3 недели до 600-летия обители вспыхнула мировая война. Настоятель устроил с первых же дней войны лазарет и деятельно помогал в годы войны и революции Высокопреосвященному Агафангелу в управлении епархией. Его мужество и присутствие духа спасло обитель от разгрома летом 1918 г., когда чекисты рыскали в дни — «Ярославского восстания» по кельям, подвалам и склепам могил на монастырском кладбище в поисках «мятежников». 350 невинных ярославских граждан были расстреляны в ответ на убийство губ. военного комиссара Нахимсона и продовольственного комиссара Закгейма …

Вскоре архимандрит хиротонисан во Епископа и назначен на Епархию в древний Углич, полный памяти о Царевиче, за 329 лет до мученика наших дней Царевича Алексия, принявшего столь же лютую кончину.

В тяжелые смутные дни Архиепископ Серафим был назначен в 1926 г. заместителем Патриаршего местоблюстителя. Все его предшественники находились в заключении, он знал, что его ждет та же участь, а также выбранного им себе, на случай ареста, преемника. Поэтому, вступив в управление в декабре 1926 г. он не назначал себе преемника и на допросе в ГПУ заявил на вопрос: «Кто же возглавит Церковь, если мы вас не выпустим?»

— «Сам Господь Иисус Христос».

Через три дня он был выпущен и выслан в Углич, откуда правил Церковью до марта 1927 г., когда сдал управление выпущенному из тюрьмы Митрополиту Сергию.

(Описание этого разговора подтверждается и другим рассказом. Одно время Арх. Серафим был 10 дней на «отдыхе». Его усиленно допрашивали, кого он назначил заместителем. На это он ответил: «Господа Бога». Допрашивающий в московском ГПУ удивленно взглянул на него и сказал: «все у вас оставляли себе заместителей: и Тихон Патриарх, и Петр Митрополит». «Ну а я на Господа Бога оставил Церковь», — повторить Архиепископ Серафим. «И нарочно так сделал. Пусть всему миру будет известно, как свободно живется православным христианам в свободном государстве». Вслед за этим Серафим был освобожден, освобожден был и Сергий. (Вестн. Рус. Студ. Хр. Дв. № 7. Июль. 1927)).

Четыре месяца спустя он обличил отступничество Митрополита Сергия — декларацию от 16/29 июля 1927 г. и был арестован вскоре, приговорен к 5 годам концлагеря и отправлен в Соловки. Там почти все время его томили на общих работах. Таская кирпичи на постройку двухэтажного здания Владыка упал с лесов и переломал себе ребра, которые неудачно срослись, что сделало его инвалидом. Но никакие гонения не сломили его сильной воли.

Таким я увидел его впервые по прибытии с этапом соловчан осенью 1931 г. на командировке «Новая Биржа» около Северного семафора станции — «Май Губа», Мурманской железной дороги.

Впоследствии мне довелось с ним ближе познакомиться. Попав на инвалидные работы, он часто обращался в амбулаторию и мы, лек’помы, старались помочь Владыке, страдавшему двухсторонним хроническим плевритом при декомпенсированном миокардите и общем артериосклерозе.

Раз, в конце октября, в сырой ненастный день, проходя мимо землянки-дезокамеры, где производилась дезинфекция вещей при герметически закрытой двери, а заключенный-инвалид караулил снаружи камеру, чтобы не забрались воры, я услышал, что меня зовут по имени. Подойдя я увидел продрогшего Архиепископа Серафима. — «На эти посты ставят на 2 часа по очереди нас — инвалидов; я стою с 12 дня и меня не сменяют». (Было около 6-ти часов вечера). Я побежал в барак инвалидов: — «Где нарядчик?» — «Ушел в кино» — ответил писарь. — «Скажите ему, что я через Нач. Санчасти подам рапорт, что он держит на наружном посту заключенного Самойловича шесть часов, вместо двух». Писарь струхнул и побежал в кино. Через 10 минут прибежал обратно. — «Нарядчик велел его сменить, а вас просит не заводить истории». — «Хорошо, но через 10 минут проверю».

Действительно он тут же растолкал дремавшего на нарах дряхлого полковника и послал его «бегом» сменить Владыку. Старик побежал к дезо-камере. Через полчаса я снова зашел в барак; продрогший Архиепископ с удовольствием пил кипяток из кружки и я пожелал ему спокойного отдыха.

Он считался «запретником», т. е. не имел права выхода из лагеря в административные здания вне покрытого колючей проволокой частокола.

Раз он просил меня позвать работавшего в финчасти архимандрита Гурия Егорова, ярого поклонника Митрополита Сергия, впоследствии освобожденного из ссылки (концлагерную пятилетку он кончил в 1934 г.) и хиротонисанного в 1946 г. во епископы. С тех пор он возглавляет «Патриаршую» Церковь в Средней Азии с титулом Епископа Ташкентского и Средне-Азиатскаго.

Архимандрит Гурий нахмурился: — «ведь архиепископ не «наш». Мне с ним и разговаривать неудобно. Я под благословение не вправе к нему подходить». — «Никто вас и не просит, отец Гурий. Но ведь он запретник, а мы с вами имеем пропуска. Раз он, зная от меня, кто вы, просит вас прийти к нему в лагерь» — возразил я, — «можем ли мы, сами заключенные, отказаться навестить заключенного в квадрате, если даже он для вас еретик. Не лек’пому учить архимандрита». Он смутился и пошел со мной. Я проводил его к амбулатории и оставил его вместе с вызванным мной в амбулаторию Архиепископом.

Стройный 40-летиий архимандрит-бухгалтер, кивнув головой, заговорил с согбенным дряхлым Архиепископом. Предмет их беседы мне неизвестен.

В марте 1932 г. Владыку освободили за 6 месяцев до срока, засчитав ему, согласно приказа 1931 г. 5 рабочих дней за 6; что устроили ему благочестивые заключенные УРО (Учетно-Распр. Отдел), засчитывающие рабочие дни для скидки части срока. В 1934 г. этот «либеральный» приказ был отменен.

Но Владыку направили этапом в ссылку в область Коми — зырян к северу от Вятки. Он слабел телесно, но духом был тверд. Он считал, что в эпоху гонений не должно быть единого централизованного Церковного Управления.

Епископ должен управлять сам своей епархией; в ссылке он возглавляет тайную Церковь там, где проживает, ставит тайных священников, совершает тайные постриги.

Лишь теперь мне довелось прочесть отрывки из его обличений Митрополита Сергия от 6 февраля 1928 г.. (См. Прот. М. Польский. Каноническое положение Высшей Церковной власти, стр. 47 и от 24 янв. 1927 г. (там же стр. 48-49) и его послание ко всей церкви от 7/20 января 1929 г. из Соловецкого заключения (там же стр. 49))

От верующих я слышал, что Архиепископ из ссылки не выходил; ее срок кончался в 1935 г. Говорили глухо, что где-то он погиб без медицинской помощи в лишениях, чему поверить легко, кто знает состояние его больного сердца еще в 1932 г.

Больной Владыка Серафим часто вспоминался мне в скитаниях по тюрьмам и ссылкам, когда лишенный физически общения с верующими, я мысленно в молитве поминал его; мне представлялось его кротко улыбающееся изможденное лицо и, склонив в молитве голову, я словно чувствовал на ней его исхудалую, огрубевшую, покрытую ссадинами архипастырскую руку.

***

Кроме приводимого далее «Увещания» Архиепископа Серафима Митрополиту Сергию, исполненного духа правды Божией, существует еще послание его с начальными словами — «Ко мне часто обращаются» (1929 г. Могилев, Буйницкий монастырь), за которое, по сведениям, Архиепископ Серафим был арестован 27 февраля 1929 г. А за распространение этого послания был арестован 21 февраля 1930 г. Епископ Алексий (Буй) Воронежский. Текста этого послания у составителя сей книги не имеется.

УВЕЩАНИЕ АРХИЕПИСКОПА УГЛИЧСКОГО СЕРАФИМА, ОБРАЩЕННОЕ К МИТРОПОЛИТУ СЕРГИЮ И ВРУЧЕННОЕ ЕМУ 27 ЯНВАРЯ/ 9 ФЕВРАЛЯ 1928 г.

Ваше Высокопреосвященство,

Более чем полугодовой срок, протекший со дня издания Вами Декларации 16/29 июля 1927 г., показал, что все надежды Ваши на «мирное устроение» наших церковных дел, «на приведение» в должный строй и порядок всего нашего церковного управления, напрасны, а Ваша «уверенность в возможности мирной жизни и деятельности нашей в пределах закона», совершенно несбыточна и никогда не может при настоящих условиях перейти в действительность.

Наоборот, факты чуть ли не ежедневно свидетельствуют, что ещё труднее стало жить православным людям. Но особенно тяжело сознавать, что Вы, так мудро и твёрдо державший знамя Православия в первый период своего заместительства, теперь свернули с прямого пути и пошли по дороге компромиссов, противных Истине.

Вы повергли нас в область страшных нравственных мучений и сами себя сделали первым из таковых мучеников, ибо должны страдать и за себя, и за нас. Раньше мы страдали и терпели молча, зная, что мы страдаем за Истину и что с нами несокрушимая никакими страданиями сила Божия, которая нас укрепляла и воодушевляла надеждой, что в срок, ведомый Единому Богу, Истина Православия победит, ибо ей неложно обещана и, когда нужно, будет подана всесильная помощь Божия.

Своей Декларацией и основанной на ней церковной политикой Вы силитесь ввести нас в такую область, в которой мы уже лишаемся этой надежды, ибо отводите нас от служения Истине, а лжи Бог не помогает.

Мы — лояльные граждане СССР, покорно выполняем все веления Советской власти, никогда не собирались и не собираемся бунтовать против нее, но хотим быть честными и правдивыми членами и Церкви Христовой на земле и не «перекрашиваться в советские цвета», потому что знаем, что это бесполезно и люди серьезные и правдивые не поверят.

Пока ещё не поздно, пока ещё не совсем захлестнула Вас пучина эта страшная, готовая бесславно и навеки поглотить Вас, соберите свои, ещё недавно могучие умственные и нравственные силы, встаньте во весь свой духовный рост, издайте другую декларацию, в исправление первой, или хотя бы подобную той, которую Вы разослали в первый период своего заместительства, разрубите благодатными порывами духа, — цепи, Вас сковавшие и выйдите на святую свободу. За Вас будут молить Бога все истинные сыны Церкви, на Вашу сторону сейчас же станут все добрые пастыри и мужественные Архипастыри. Вас духовно облобызают все многочисленные страдальцы, этот голос свидетелей чистой Истины, удалённые от своих паств и от братий, за Вас будет сама непобедимая Истина. Она укажет Вам дальнейший путь, Она охранит и защитит Вас.

Дорогой Владыко. Я представляю, как Вы должны страдать. Почему же Вы, испытывая эти страдания сами, не желаете облегчить их тем, которые в своё время доверились Вам? С какой радостью я передавал Вам свои права заместительства, веря, что Ваша мудрость и опытность будут содействовать Вам в управлении Церковью.

Что же случилось?.. Неужели это роковое деяние бесповоротно?.. Неужели Вы не найдёте мужества сознаться в своём заблуждении, в своей роковой ошибке — издании Вашей Декларации 16/29 июля 1927 г.?.. Вы писали мне и искренне верили, что избранный Вами путь принесёт мир Церкви… И что же Вы видите и слышите теперь? Страшный стон несётся со всех концов России… Вы обещали вырывать по два, по три страдальца и возвращать их обществу верных, а смотрите, как много появилось новых страдальцев, страдания которых ещё более усугубились при сознании, что эти страдания есть следствие Вашей новой церковной политики… Неужели этот стон страдальцев с берегов Оби и Енисея, с далёких островов Белого моря, от пустынь закаспийских, с горных хребтов Туркестана — не доносится до Вашего сердца?

Как же Вы могли своей Декларацией наложить на них и на многих клеймо противников нынешнего гражданского строя, когда они и мы по самой духовной природе своей всегда были чужды политики, строго до самопожертвования охраняя чистоту Православия?..

Мне ли юнейшему сравнительно с Вами писать эти строки, мне ли поучать многоопытного и многоучёного святителя Церкви Российской, но голос моей совести понуждает меня снова и снова тревожить Ваше широкое и доброе сердце… Проявите мужество, сознайтесь в своей роковой ошибке и, если невозможно Вам издать новую декларацию, то для блага мира церковного передайте власть и права заместительства другому.

Я имею право писать Вам эти строки и делать это предложение, ибо многие теперь укоряют меня, что я поспешно и безоговорочно передал Вам права заместительства.

Испытавши на себе это бремя церковного управления, я верю, что Вы в тишине своей келии проливаете горькие слёзы и пребываете в страшном томлении духа… И мы жалеем Вас и плачем вместе с Вами… и если идут отделения епархий и приходов от Вас и Вашего «Синода», то это набат, страшный набат, истомлённых верующих сердец, который мог бы донестись до Вашего сердца, зажечь его пламенем самопожертвования и готовности положить душу свою за други своя…

Господь да поможет Вам и благословит Ваше мужественное решение, которое подскажет Вам голос архипастырской совести и которое мы не диктуем, а с сыновней любовью предлагаем Вам для Вашего спасения душевного и блага Церкви.

Мне кажется, что одним из выходов из создавшегося положения — это обратить Вам и всем православно-мыслящим верующим нашей страны свои взоры к старейшему иерарху Русской Церкви Высокопреосвященному Агафангелу Митрополиту Ярославскому.

Приникните к нему с любовью и доверием.

Он, несмотря на свои преклонные лета, остался мудр и силен духом. Ведь и пермское его воззвание было актом ревности о спасении Церкви.

Протяните к нему свои братские руки, скажите ему тёплое братское приветствие, попросите его помочь Вам выйти из этого тягостного положения и передайте ему свои заместительские права впредь до возвращения к власти Высокопреосвященнейшего Митрополита Петра.

Мы архипастыри, вместе с Вами поможем ему и без организации «синода» в управлении Церковью своими силами и разумением.

Серафим Архиепископ Угличский, викарий Ярославской Епархии, бывший Заместитель Патриаршего Местоблюстителя.

1928 года, 24 января/6 февраля

 

Глава 3.
Максим, епископ Серпуховский.

Московской епархии, Серпуховский Епископ Максим (в миру Михаил Александрович Жижиленко) родился 2-го марта 1885 года. Родители его жили в то время в Калише (Польша), где отец его был прокурором Калишского Окружного Суда в течении 25-ти лет и пользовался большим уважением среди населения. Семья была большая — 9 человек детей, — патриархальная, дружная, все выросли и учились в г. Калише. Мать воспитывала всех в религиозном духе, внушая детям любовь к Богу, к церкви, к людям. Сестра Лидия готовила брата Михаила для поступления в гимназию (на 7 лет была старше его) и 9-ти лет он поступил в 1-й класс в Калишскую гимназию, где 7 лет учился и оказался с большими способностями. После смерти родителей (они умерли в 1905 и в 1906 году) он сначала оставался один в Калише, а потом переселился к брату в Петербург и там окончил 8-й класс.

Он был младшим братом известного русского учёного, профессора Уголовного права Петроградского Университета, Александра Александровича Жижиленко, который выступал в 1922 г. защитником в процессе митрополита Вениамина. По словам Владыки Максима, его брат не был религиозным человеком и при своем выступлении на процессе «церковников» заявил в начале своей речи, что он выступает, будучи атеистом, исключительно как представитель права и защитник правды. Однако, узнав о тайном постриге своего младшего брата, Александр Александрович пришел к нему па квартиру и взял у него благословение.

По словам вдовы проф. А. А. Жижиленко, умершего вскоре после пострига брата, это событие (тайное монашество и епископство) произвело на него потрясающее впечатление и, умирая, он говорил в бреду: «они говорят, что Бога нет, но ведь Он есть».

После окончания гимназии Михаил Александрович поступил в Московский университет на медицинский факультет. Это родных удивило, потому что отец и три брата были юристами. Это было приблизительно в 1908 году. Приблизительно, в 1911 году, будучи студентом, он женился на курсистке, но прожил с женой только полгода. Уехав к своим родителям в г. Ейск, она там умерла вследствие невозможности перенести первую беременность. Оба супруга ни под каким видом не захотели искусственно прервать эту беременность, хотя оба знали, что беременной грозит смерть. Покойную жену Владыка называл «праведницей». В то же время и он был очень болен и подвергся операции аппендицита и так был плох, что ему боялись сообщить о смерти жены. Когда же стал поправляться, то велико было его горе и отчаяние по поводу этой потери.

По рассказу его сестры, как раз в это время ее брату приснился сон, который очень отразился в его дальнейшей жизни. Он видел во сне покойную мать, которая ему сказала, чтобы он помолился Святому Пантелеймону Целителю, которого она очень почитала при жизни. На другой же день брат пошел в часовню Св. Пантелеймона в Москве, купил там образочек Святого и с ним не расставался, и молитвы Св. Пантелеймону Исцелителю помогли ему в дальнейшей жизни его. Он стал религиозным, необыкновенно добрым, отзывчивым к чужому горю и помогал бедным.

После окончания университета Михаил Александрович был доктором психиатром в Сокольниках.

Надо еще упомянуть, что Господь дал ему большие музыкальные способности. Он прекрасно играл на рояле и сам создавал композиции.

Во время войны в 1914 году он поступил врачом в Кубанский Пластунский батальон и был на австрийском фронте. Здесь едва не умер от тифа, заразившись от тифозных больных пленных австрийцев.

Короткое время был профессором психиатрии одного из провинциальных Университетов, но потом сделался практическим врачом терапевтом. Последние несколько лет он состоял Главным врачом тюрьмы «Таганки» в Москве.

В 1921 году в Белграде его сестра получила единственное и последнее письмо от своего брата. В этом письме, которое начиналось крестиком, он писал, как все мы грешны в постигших нас всех несчастьях, что надо молиться Господу и просить прощения и помощи. Только через год или два года пришло еще письмо от знакомых, в котором иносказательно было написано, что Михаил принял священство, не оставляя свою первую должность т. е. тюремного врача. Таким образом он стал и духовным и телесным врачом, пока это не открыли ею враги. Было также сообщено потом, что его послали на три года «в один из Северных курортов».

Врача тюремной больницы знали все вольные и невольные узники этой ужасной тюрьмы, переполненной сверх всякой меры преимущественно уголовными, но также в значительной части и политическими, хорошо знали и помнят того, за кем давно утвердилось прозвище ангела-хранителя этой тюрьмы.

На своем трудном посту он был не только врачом, но и великим сердечным мастером, утешителем и отцом. Перед ним, врачом, не раз, как перед священником, исповедывались самые закоренелые и неисправимые рецидивисты преступники, находя себе не только утешение, но часто и возвращение к честной жизни. Многие знали в Москве, что он спал на голых досках, что питался он тюремной пищей, что все свое жалование он неизменно раздавал заключенным. Он поступал так, не только теперь, при большевиках, но и ранее, при царском правительстве.

Будучи всегда глубоко религиозным человеком, Владыка, еще будучи мирским, познакомился со святейшим патриархом Тихоном, которого глубоко чтил. Патриарх очень любил доктора Жижиленко и часто пользовался его советами. Их отношения со временем приняли характер самой интимной дружбы. По словам Владыки Максима, св. Патриарх доверял ему самые затаенные мысли и чувства. Так например, в одной из бесед, Святейший патриарх Тихон высказал Владыке Максиму (тогда еще просто доктору) свои мучительные сомнения в пользе дальнейших уступок советской власти. Делая эти уступки, он все более и более с ужасом убеждался, что предел «политическим» требованиям советской власти лежит за пределами верности Христу и Церкви. Незадолго же до своей кончины Святейший Патриарх высказал мысль о том, что по-видимому, единственным выходом для Русской Православной Церкви сохранить свою верность Христу — будет в ближайшем будущем уход в катакомбы. Поэтому, Патриарх Тихон благословил профессору доктору Жижиленко принять тайное монашество, а затем, в случае, если в ближайшем будущем высшая церковная иерархия изменит Христу и уступить советской власти духовную свободу Церкви, — стать епископом.

Михаил Александрович выполнил волю покойного патриарха Тихона и в 1927 г., когда митрополит Сергий издал свою известную декларацию, — принял тайное монашество с именем Максима.

Про покойного исповедника веры Христовой существовали в Москве различные легенды. Передавали, между прочим, что сам Патриарх Тихон, яко бы указал на него, как на будущего патриарха Церкви православной в освобожденной России. Слух этот имеет основание лишь в том, что он пользовался горячей любовью первого местоблюстителя патриаршего престола, который лично знал его хорошо и, по всей вероятности, высказывал где-нибудь свое мнение об епископе Максиме, как достойнейшем призвания патриарха.

Когда в Серпухове появился тайно новый «самочинный» епископ, рукоположенный в Петрограде «мятежным» и запрещенным епископом Димитрием (Гдовским), возглавлявшим тогда, по преемству от митрополита Иосифа, всю оппозицию митрополиту Сергию, и верующие москвичи узнали в лице нового владыки епископа Максима «Таганского», то это событие произвело очень большое впечатление. В Серпухове в самое короткое время все 18 приходов перешли к новому епископу т. е. к оппозиции. В соседней Коломне произошло тоже самое. Звенигород, Волоколамск, Переяславль Залесский и другие города в значительной части приходов последовали примеру Серпухова.

Чрезвычайно интересен документ — заявление на имя М. Сергия Серпуховских духовенства и мирян, от 30 декабря 1927 г., который надо полагать составлен не без влияния, редакции или даже авторства Епископа Максима.

***

«Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

Не находя для себя более возможным оставаться на том скользком и двусмысленном пути, на который Вы своими декларацией и распоряжениями поставили всю Православную Церковь, и повинуясь голосу совести и долгу пред Богом и верующими, мы нижеподписавшиеся порываем каноническое и молитвенное общение с Вами и так называемым «Патриаршим Синодом» и отказываемся признавать Вас Заместителем Местоблюстителя Патриаршего Престола на следующих основаниях:

1. Декларация Ваша от 16 июля, указ от 20 октября и все, что известно о Вашем управлении Церковью, с очевидностью говорит о том, что Вы поставили Церковь в зависимость от гражданской власти и лишили ее внутренней свободы и самостоятельности. нарушая тем и церковные каноны и идя вопреки декретам гражданской власти.

2. Таким образом, Вы являетесь ничем иным, как продолжателем так называемого «обновленческого» движения, только в более утонченном и весьма опасном виде, ибо, заявляя о незыблемости Православия и сохранении каноничности, Вы затуманиваете умы верующих и сознательно закрываете от их глаз ту пропасть, к которой неудержимо влекут Церковь все Ваши распоряжения.

3. Результат Вашей политики у нас на лицо. Верующие г. Серпухова, взволнованные Вашими распоряжениями, охвачены сильнейшей тревогой и недоумением за судьбы

 св. Православной Церкви. Мы, их пастыри, поставленные Вами на двусмысленный путь, не только не можем внести успокоение в их сердца и умы, но вызываем с их стороны подозрение в измене делу Православия и переходе в лагерь «обновленчества».

Всё это повелительно заставляет нас дерзновенно возвысить свой голос и прекратить теперь уже преступное с нашей стороны замалчивание Ваших ошибок и неправильных действий и, с благословения Димитрия еп. Гдовского, отмежеваться от вас и окружающих Вас лиц. Уходя от Вас, мы не отходим от законного патриаршего местоблюстителя митр. Петра и отдаем себя на суд будущего собора. Да не поставит нам тогда в вину этот желанный собор, единый наш правомочный судья, нашего дерзновения. Пусть он судит нас не как презрителей священных канонов святоотеческих, а только лишь как боязливых за их нарушение».

Серпухов. 30. 12. 1927 г.

***

Как видим, открыто указанная в этом заявлении связь городских церквей г. Серпухова с Епископом Димитрием, викарием Петроградским, без упоминания о рукоположенном им и назначенном сюда Епископе Максиме, дает понять, что последний являлся нелегальным архиереем этой области, а потаенным.

В Москве немногочисленные храмы почувствовали твердую опору в лице своего нового светлого иерарха. Началось брожение.

Появились полу-оппозиционеры, или «мечевцы» — последователи отца Сергия Мечева, формально не порвавшие с митрополитом Сергием, но фактически саботировавшие постановления и указы т. н. «Патриаршего Синода».

К скрытым сторонникам отца Сергия Мечева принадлежало в сущности огромное большинство московских храмов. В них, вопреки постановлению, возглашение советской власти не совершалось.

Влияние Таганского старца все возрастало, и особенно оно усилилось когда в литургийный чин была введена Петроградом знаменитая «Молитва о святой Церкви», получившая, однако, среди верующих название «Молитвы относительно большевиков». Молва приписывала авторство этой молитвы не кому иному, как Таганскому старцу. Участь Таганского старца была решена. Советская власть знала его, как врача, как советского служащего. Его появление в черной рясе во главе исповеднической церкви казалось им высшей дерзостью.

На своем новом великом посту владыка продержался не долго. Он был арестован уже в середине 1929 года и, следовательно, просидел в тюрьме до своего мученического венца целых два года.

Судьбе угодно было вплести в единый мученический венец имя епископа Максима с именем отца Романа Медведя. Отец Роман Медведь был все время одним из горячих и убежденнейших защитников митрополита Сергия.

Осуждение на каторгу известного московского священника отца Романа Медведя, было равносильно осуждению его на смерть, так как еще в 1929 году он был серьезно и неизлечимо болен склерозом сердца.

Большевики устранили всех, кто для них опасен и вреден. И эту опасность они усматривают не в политических взглядах церковных вождей, не в степени их пресловутой контрреволюционности», а преимущественно в их личном достоинстве, в их духовных качествах, влияющих на народ.

Отец Роман был несомненно один из самых достойных московских священников. Слава о нем распространилась далеко за пределы Москвы. Его изумительная по духовному напряженно и внутренней красоте служба в храме Святителя Алексия на Тверской собирала молящихся со всех концов города. Нескольким ближайшим духовным детям и ученикам о. Романа пришлось порвать с ним духовное общение вследствие раскола. После этого события его болезнь приобрела угрожающее развитие.

В числе ушедших от него духовных детей была г-жа К., выбравшая себе в качестве нового духовника владыку Максима Серпуховскаго. Судьбе угодно было выбрать ее сердце ареной великой «духовной брани» между владыкой Максимом и отцом Романом. Живя в Серпухове она писала горячие письма своему бывшему духовному отцу. Он отвечал ей столь же горячо и внимательно.

Предметом переписки служил церковный раскол, вопрос об отношении к власти, проблема молитвы за большевиков или о большевиках и т. д.

К., отличавшаяся светлым умом и большим литературным талантом, удачно воспроизводила пламенную аргументацию своего нового духовника.

Отец Роман, зная с кем он имеет дело, пользовался своею огромной эрудицией (почерпнутой в долголетнюю бытность свою в Галиции) для отражения ударов своего невидимого высокого противника.

После ареста и ссылки К. за то, что она приютила у себя Таганского старца, часть ее переписки с отцом Романом Медведем сохранилась и, может быть, когда-нибудь послужить образцом величия и духовной красоты той исторической трагедии, которая выпала на долю Церкви в самые тяжелые дни ее испытаний.

Вел себя тайный епископ так осторожно, и арестованный по доносу отвечал на допросах так мудро, что следственные власти ГПУ не могли ему инкриминировать ничего, кроме самого факта тайного монашества при одновременной работе Главным врачом тюрьмы Таганки и ограничились наказанием: «3 года Соловецкого лагеря». (По ст. 58 пункт 10, т. е. за контрреволюционную пропаганду).

На допросах Владыка Максим неизменно повторял одно и то же, а именно: тайное монашество он принял потому, что не хотел афишировать перед советской властью своих личных религиозных убеждений. На вопрос же о том, какой епархией он управлял, Владыка Максим отвечал, что никаких административных обязанностей у него не было и что он жил как «епископ на покое». О своих религиозных убеждениях и о своей духовной жизни деятельности он категорически отказался рассказывать, мотивируя свой отказ слишком интимной областью, в которую он не может посвящать никого. Дружба с патриархом была известна следователю. На вопрос — что же их сближало, Владыка Максим отвечал: «полная аполитичность, полная лояльность к советской власти и духовное сродство молитвенных устремлений и аскетических опытов».

В конце октября 1929 г., в 4-е отделение СЛОН (Соловецкий лагерь особого назначения на острове Соловки на Белом море), с одним из этапов новых заключенных, прибыль новый врач. Комендант лагеря привел его в 10-ю роту, где помещались работники Санитарной части, ввел в камеру врачей и представил: «вот вам новый врач, профессору доктор медицины, Михаил Александрович Жижиленко». Мы, — рассказывает проф. И. М. Андреев — заключенные врачи Санитарной части лагеря, подошли к новому товарищу по заключению и представились. Новоприбывший коллега был высокого роста, богатырского телосложения, с густой седой бородой, седыми усами и бровями, сурово нависшими над добрыми голубыми глазами.

Еще за неделю до прибытия доктора Жижиленко, нам сообщили наши друзья из канцелярии Санитарной части, что новоприбывший врач человек не простой, а заключенный с особым «секретным» на него пакетом, находящейся на особом положении под особым надзором и, что, может быть, он даже не будет допущен к работе врача, а будет переведен в особую, 14-ю роту т. наз. «запретников», которым запрещается работать по своей специальности и которые весь срок заключения должны провести на так называемых «общих» тяжелых физических работах. Причиной такого «особого» положения доктора Жижиленко было следующее обстоятельство: он, будучи Главным врачом Таганской тюрьмы в Москве, одновременно был тайным епископом, нося монашеское имя епископа Серпуховскаго.

После обмена мнений по общим вопросам, мы все трое врачей сказали новоприбывшему, что нам известно его прошлое, причина его ареста и заключения в Соловки, и подошли к нему под благословение. Лицо врача-епископа стало сосредоточенным, седые брови еще более насупились, и он медленно и торжественно благословил нас. Голубые же глаза его стали еще добрее, ласковее и засветились радостным светом. Целая неделя прошла для всех нас в томительном ожидании, пока, наконец, положение нового врача не выяснилось. В роту «запретников» его не перевели. Начальник всего Санитарного отдела Соловецких лагерей, доктор В. И. Яхонтов (бывший заключенный по уголовному делу, после отбытая срока оставшийся служить врачом ГПУ), хотел доктора Жижиленко, как опытного врача, назначить Начальником Санитарной части 4-го отделения (т. е. на весь остров Соловки), но этому воспротивился Начальник ИСО (Информационного следственного отдела), самого страшного отдела в лагерях, от которого целиком зависела судьба и жизнь всех заключенных. Должность Главного врача Центрального лазарета также была доктору Жижиленко запрещена. И вот опытный старый врач (ему, казалось, было под 60 лет, тогда как на самом деле ему было 44 г.) был назначен заведующим одним из тифозных бараков и подчинен более младшим врачам, имевшим административную власть. Однако вскоре обнаружились исключительные дарования и опыт доктора Жижиленко, как лечащего врача, и его стали вызывать на консультации во всех сложных случаях. Даже большие начальники лагеря, крупные коммунисты-чекисты, стали обращаться к нему за медицинской помощью для себя и своих семей. Почти все врачи, как молодые так и старые, стали учиться у нового коллеги, пользуясь его советами и изучая его истории болезней.

С конца 1929 г. в Соловках началась эпидемия сыпного тифа, быстро принявшая грандиозные размеры: из 18.000 заключенных острова, к концу января 1930 г. было до 5.000 больных. Смертность была чрезвычайно высокая, до 20-30%. И только в отделении, которым заведовал доктор Жижиленко, смертность не превышала 8-10%.

Каждого вновь поступающего больного врач-епископ исследовал очень подробно и первая запись в истории болезни всегда бывала огромной. Кроме основного диагноза главного заболевания, доктор Жижиленко всегда писал диагнозы всех сопутствующих заболеваний и давал подробное заключение о состоянии всех органов. Его диагнозы всегда были точны и безошибочны, что подтверждалось на вскрытиях трупов умерших: никогда никаких расхождений его клинических диагнозов с диагнозами патолого-анатомическими не наблюдалось. Лекарственные назначения большей частью были немногочисленны, но часто к основным медикаментам присоединялись какие-нибудь дополнительные, роль которых не всегда была ясна даже врачам. В тяжелых и, с медицинской точки зрения, безнадежных случаях он иногда назначал очень сложное лечение, которое строго требовал неуклонно выполнять, несмотря на то, что разнообразные лекарства надо было давать круглые сутки каждый час. Тщательно обследовав поступившего больного и сделав ему лекарственные назначения, доктор Жижиленко, при последующих обходах, казалось мало обращал на него внимания и задерживался у койки не больше минуты, щупая пульс и пристально смотря в глаза. Большинство больных было этим очень недовольно и жалоб на «небрежность» врача было много. Однажды доктор Жижиленко был даже вызван по этому поводу для объяснений к начальнику Санитарного отдела. В свое оправдание врач-епископ указал на статистику смертных исходов во вверенном ему отделении (чрезвычайно редких по сравнению со смертностью во всех других отделениях у всех других врачей) и на точность его диагностики. «Небрежно» обходя больных, он иногда вдруг останавливался перед какой-нибудь койкой и основательно, как при первом приеме, снова исследовал пациента, меняя назначения. Это всегда означало, что в состоянии больного наступало серьезное ухудшение, на которое сам больной еще не жаловался. Умирали больные всегда на его руках. Казалось, что момент наступления смерти был ему всегда точно известен. Даже ночью он приходил внезапно в свое отделение к умирающему за несколько минут до смерти. Каждому умершему он закрывал глаза, складывал на груди руки крестом и несколько минут стоял молча, не шевелясь. Очевидно он молился. Меньше чем через год, мы, все его коллеги, поняли, что он был не только замечательный врач, но и великий молитвенник.

В личном общении врач-епископ, которого мы все, в своей камере врачей, называли «Владыкой», — был очень сдержан, суховат, временами даже суров, замкнут, молчалив, чрезвычайно неразговорчив. О себе не любил сообщать ничего. Темы бесед всегда касались или больных или (в кругу очень близких ему духовно лиц) — положения Церкви.

Прибытие Владыки Максима в Соловки произвело большие изменения в настроении заключенных из духовенства. В это время, в 4-м отд. Соловецких лагерей (т. е. на самом о. Соловки), среди заключенных епископов и священников наблюдался такой же раскол, какой произошел «на воле» после известной декларации митрополита Сергия. Одна часть епископата и белого духовенства совершенно разорвали всякое общение с митрополитом Сергием, оставшись верными непоколебимой позиции митрополитов Петра, Кирилла, Агафангела, Иосифа, Архиепископа Серафима (Угличскаго) и многих других, засвидетельствовавших свою верность Христу и Церкви исповедничеством и мученичеством. Другая же часть — стала «сергианами», принявшими так называемую «новую церковную политику» митрополита Сергия, основавшую Советскую церковь и произведшего ново-обновленческий раскол. Если среди заключенных, попавших в Соловки до издания декларации митрополита Сергия, первое время большинство было «сергианами», то среди новых заключенных, прибывших после декларации, наоборот, преобладали так называемые «иосифляне» (по имени митроп. Иосифа, вокруг которого главным образом группировались непоколебимые и верные чада Церкви). С прибытием новых заключенных число последних все более и более увеличивалось.

Ко времени прибытия владыки Максима, на Соловках были следующие епископы «иосифляне»: епископ Виктор Глазовский (первый, выступивший с обличительным посланием против Декларации митрополита Сергия), епископ Иларион, викарий Смоленский и епископ Нектарий Трезвинский. К «сергианам» же принадлежали: архиепископ Антоний Мариупольский и епископ Иоасаф (кн. Жевахов). Менее яростным, но все же «сергианцем» был архиепископ Иларион Троицкий, осуждавший Декларацию митрополита Сергия, но не порвавший общения с ним, как «канонически правильным» Первосвятителем Русской Церкви.

Прибытие на Соловки Владыки Максима чрезвычайно усилило (и до этого преобладавшее) влияние «иосифлян».

Когда после жесточайших прещений, наложенных митрополитом Сергием на «непокорных», этих последних стали арестовывать и расстреливать, — тогда истинная и верная Христу Православная Русская Церковь стала уходить в катакомбы. Митрополит Сергий и все «сергиане» категорически отрицали существование катакомбной Церкви. Соловецкие «сергиане» конечно тоже не верили в ее существование. И вдруг — живое свидетельство: первый катакомбный епископ Максим Серпуховской прибыль в Соловки.

Архиепископ Иларион Троицкий вскоре был увезен из Соловков, а с ним вместе исчезли и ««сергианские настроения» у многих. Упорными «сергианами» оставались только архиепископ Антоний и, особенно, епископ Иоасаф (Жевахов). Они не пожелали даже увидеться и побеседовать с епископом Максимом. Зато епископы Виктор, Иларион (Смоленский) и Нектарий — довольно быстро нашли возможность не только встретиться, но и сослужить с Владыкой Максимом на тайных катакомбных богослужениях в глуши Соловецких лесов. «Сергиане» же вели себя слишком осторожно и никаких тайных богослужений никогда не устраивали. Зато и лагерное начальство относилось к ним более снисходительно, чем к тем епископам, священникам и мирянам, о которых было известно, что они «не признают» ни митрополита Сергия ни «Советской Церкви».

Всех арестованных по церковным делам (а таковых, по официальной секретной статистике, в 1928-29 гг. в Соловках было до 20%), при допросах обязательно спрашивали, как они относятся к «нашему» митрополиту Сергию, возглавляющему «Советскую Церковь». При этом ликующие чекисты-следователи со злорадством и сарказмом доказывали «строгую каноничность» митрополита Сергия и его Декларации, которая «не нарушила ни канонов ни догматов».

Отрицая катакомбную Церковь, соловецкие «сергиане» отрицали и «слухи» о том, что к митроп. Сергию писались обличительные послания и ездили протестующие делегации от епархий. Узнав, что мне, светскому человеку, лично пришлось участвовать в одной из таких делегаций, — архиепископ Антоний Мариупольский, однажды, находясь в качестве больного в лазарете, пожелал выслушать мой рассказ о поездке к митрополиту Сергию вместе с представителями от епископата и белого духовенства. Владыки Виктор и Максим благословили мне отправиться в лазарет, где лежал архиепископ Антоний, и рассказать ему об этой поездке. В случае, если он, после моего рассказа обнаружил бы солидарность с протестовавшими против «новой церковной политики», — мне разрешалось взять у него благословение. В случае же его упорного «сергианства» — благословения я не должен был брать. Беседа моя с архиепископом Антонием продолжалась более 2 часов. Я ему подробно рассказал об исторической делегации Петроградской епархии в 1927 г., после которой произошел церковный раскол. В конце моего рассказа архиепископ Антоний попросил меня сообщить ему о личности и деятельности Владыки Максима. Я ответил ему очень сдержанно и кратко и он заметил, что я не вполне ему доверяю. Он спросил меня об этом. Я откровенно ответил, что мы, катакомбники, опасаемся не только агентов ГПУ, но и «сергиан», которые неоднократно предавали нас ГПУ. Архиепископ Антоний был очень взволнован и долго ходил по врачебному кабинету, куда я его вызвал, якобы для осмотра, как врач-консультант. Затем, вдруг, он решительно сказал: «а я все-таки остаюсь с митрополитом Сергием». Я поднялся, поклонился и намеревался уйти. Он поднял руку для благословения, но я, помня указания Владык Виктора и Максима, уклонился от принятия благословения и вышел.

Когда я рассказал о происшедшем Владыке Максиму, — он еще раз подтвердил, чтобы я никогда не брал благословения упорных «сергиан». «Советская и Катакомбная Церкви — несовместимы» — значительно, твердо и убежденно сказал Владыка Максим и, помолчав, тихо добавил: «Тайная, пустынная, катакомбная Церковь анафематствовала «сергиан» и иже с ними».

Несмотря на чрезвычайные строгости режима Соловецкого лагеря, рискуя быть запытанными и расстрелянными, Владыки Виктор, Иларион, Нектарий и Максим не только часто служили в тайных катакомбных богослужениях в лесах острова, но и совершали тайные хиротонии нескольких новых епископов. Совершалось это в строжайшей тайне даже от самых близких, чтобы в случае ареста и пыток они не могли выдать ГПУ во истину тайных епископов. Только накануне моего отъезда из Соловков я узнал от своего близкого друга, одного целибатного священника, что он уже не священник, а тайный епископ.

Тайных катакомбных «храмов» у нас в Соловках было несколько, но самыми «любимыми» были два: «Кафедральный Собор» во имя Пресв. Троицы и храм во имя св. Николая Чудотворца. Первый представлял собою небольшую поляну среди густого леса в направлении на командировку «Саватьево». Куполом этого храма было небо. Стены представляли собою березовый лес… Храм же св. Николая находился в глухом лесу в направлении на командировку «Муксольма». Он представлял собою кущу, естественно созданную семью большими елями … Чаще всего тайные богослужения совершались именно здесь, в церкви св. Николая. В «Троицком же кафедральном Соборе» — богослужения совершались только летом, в большие праздники и, особенно торжественно, в день св. Пятидесятницы. Но иногда, в зависимости от обстоятельств, совершались сугубо тайные богослужения и в других местах. Так например, в Великий Четверток 1929 г. служба с чтением 12 Евангелий была совершена в нашей камере врачей, в 10-й роте. К нам пришли, якобы по делу дезинфекции, Владыка Виктор и о. Николай. Потом, отслужили церковную службу, закрыв на задвижку и дверь. В Великую же Пятницу был прочитан по всем ротам приказ, в котором сообщалось, что в течение 3-х дней выход из рот после 8 часов вечера разрешается только в исключительных случаях, по особым письменным пропускам коменданта лагеря.

В 7 часов вечера в пятницу, когда мы, врачи, только что вернулись в свои камеры после 12 часового рабочего дня, к нам пришел о. Николай и сообщил следующее: плащаница, в ладонь величиной, написана художником Р. .. Богослужение — чин погребения — состоится и начнется через час. «Где?» — спросил Владыка Максим. «В большом ящике для сушки рыбы, который находится около леса вблизи от №№ роты … Условный стук 3 и 2 раза. Приходить лучше по одному»…

Через полчаса Вл. Максим и я вышли из нашей роты и направились по указанному «адресу». Дважды у нас спросили патрули пропуска. Мы, врачи, их имели. Но как же другие: Вл. Виктор, Вл. Иларион, Вл. Нектарий и о. Николай . .. Владыка Виктор служил бухгалтером на канатной фабрике, Вл. Нектарий — рыбачил, остальные — плели сети . .. Вот и опушка леса. “Вот ящик, длиной сажени 4. Без окон. Дверь едва заметна. Светлые сумерки. Небо в темных тучах. Стучим 3 и потом 2 раза. Открывает о. Николай. Вл. Виктор и Вл. Иларион уже здесь. . . Через несколько минут приходить и Вл. Нектарий. Внутренность ящика превратилась в церковь. На полу, на стенах, еловые ветки. Теплятся несколько свечей. Маленькие бумажные иконки. Маленькая, в ладонь величиной, плащаница утопает в зелени веток. Молящихся человек 10. Позднее пришли еще 4-5, из них — два монаха. Началось богослужение. Шёпотом. Казалось, что тел у нас не было, а были одни уши. Ничто не развлекало и не мешало молиться. Я не помню — как мы шли «домой», т. е. в свои роты. Господь покрыл.

Светлая заутреня была назначена в нашей камере врачей. К 12 часам ночи, под разными срочными предлогами по медицинской части, без всяких письменных разрешений, собрались все, кто собирался прийти, человек около 15. После заутрени и обедни — сели разговляться. На столе были куличи, пасха, крашеные яйца, закуски, вино (жидкие дрожжи с клюквенным экстрактом и сахаром. Около 3-х часов разошлись. Контрольные обходы нашей роты комендантом лагеря были до и после богослужения, в 11 час. вечера и в 4 часа утра … Застав нас, 4-х врачей, во главе с Владыкой Максимом, при последнем обходе, не спящими, комендант сказал: «что, врачи, не спите?» и тотчас добавил: «ночь то какая и спать не хочется». И ушел. —

«Господи Иисусе Христе, благодарим Тебя за чудо Твоей милости и силы», — проникновенно произнес Владыка Максим, выражая наши общие чувства.

Белая соловецкая ночь была на исходе. Нежное розовое соловецкое пасхальное утро играющим от радости солнцем встречало монастырь-концлагерь, превращая его в невидимый град Китеж и наполняя наши свободные души тихой нездешней радостью. Много лет прошло с тех пор, а благоухание об этом нежном пасхальном утре незабываемо живо, словно это было только вчера. И сердце верит, что между нами тогда был святой …

Владыка Максим был особенно дружен с Владыкою Виктором, который представлял собою полную противоположность епископу-врачу. Вл. Виктор был небольшого роста, полный, жизнерадостный, открытый, доступный, ко всем приветливый, разговорчивый. «Каждого человека надо чем-нибудь утешить» — говорил он и каждого встречного умел «утешить», порадовать, вызвать улыбку. Приходил он часто и подолгу беседовал с Вл. Максимом о судьбах Русской Православной Церкви. Будучи оптимистом, он постоянно старался «заразить» своей верой в светлое будущее России Вл. Максима, но тот оставался пессимистом, или, как он сам себя определял словами К. Леонтьева, «оптимистическим пессимистом». Приближается трагический конец мировой истории, а потому, по слову Господню, надо «восклонить головы» в ожидании непременного торжества Христовой правды …

21 января/3 февраля 1930 г., в день преп. Максима Исповедника (день Ангела Вл. Максима), мы, врачи, вскладчину купили в нашей лагерной лавке огромную «архиерейскую» фарфоровую чайную чашку, чрезвычайно изящной работы и торжественно преподнесли ее в подарок дорогому Владыке. Ел Владыка мало, а чай пить любил. Подарок имел большой успех. Весь этот день мы снова провели, как и на Пасху, вместе, в нашей камере и Вл. Виктор много рассказывал нам об интересных подробностях суда над преп. Максимом Исповедником. «Счастливы Вы, Владыко, что носите имя такого великого небесного покровителя исповедника в настоящее время» — проникновенно-радостно закончил свои рассказы Вл. Виктор.

5/18 июля 1930 г., в день преп. Сергия Радонежского, наши друзья из канцелярии Санитарной части сообщили мне, что я буду ночью арестован и отправлен со «специальным конвоем» в Ленинград, «по новому делу». Предупрежденный, я собрался, попрощался с друзьями и не ложась спать стал ожидать ареста. Заслышав в 2 часа ночи шум и шаги внизу (наша камера находилась во втором этаже), я поклонился до земли Владыке Максиму (который тоже не спал и попросил благословить меня и помолиться о том, чтобы Господь послал мне силы для перенесения грядущих скорбей, страданий, а может быть — пыток и смерти. Владыка встал с постели, вытянулся во весь свой богатырский рост (мне показалось, что он вырос и стал огромным, медленно благословил меня, трижды облобызал, и проникновенно сказал: «Много будет у Вас скорбей и тяжких испытаний, но жизнь Ваша сохранится и в конце концов Вы выйдете на свободу. А вот меня, через несколько месяцев, тоже арестуют и … расстреляют. Молитесь и Вы за меня, и за живого и, особенно, после смерти …»

Предсказания Владыки Максима сбылись точно: в декабре 1930 г. он был арестован, отвезен в Москву и там расстрелян.

Упокой, Господи, со святыми, душу Раба Твоего — первого катакомбного епископа многострадальной Русской Православной Церкви Максима.

Русская газета заграницей в 1931 г. сообщила следующее: «Ватикан, 30 ноября (Гавас). Только сегодня комиссией Ватикана «Про-Руссиа» получено известие о смерти магистра Максима, православного епископа Серпухова. Епископ Максим был расстрелян 6 июля большевиками за отказ признать митрополита Сергия, примирившегося, как известно, с советской властью». (Далее то же известие сообщает: «Отец Роман Медведь, находящейся в ведении православного архиепископа Варфоломея, был также приговорен к смертной казни, но затем казнь была заменена каторгой на 10 лет»).

 

Глава 4.
Василий, епископ Прилукский, и Полтавская епархия.

Владыка Василий был уроженцем Рязанской губернии, сын священника, окончил духовную академию, был преподавателем русского языка в духовном училище, прибыл в Полтаву при епископе Феофане (Быстрове), с которым был в большой дружбе. Состоял здесь епархиальным миссионером в светском звании. Когда он приехал в Полтаву ему было уже лет 47-48. Он был не женат и здесь, в 1919 году, в безумные дни большевицкого разгула и открывшегося гонения на церковь, принял священство (целибатом) от Владыки Феофана.

Сначала он был вторым священником, а затем настоятелем приходской Св. Троицкой церкви. Его проникновенные, замечательные проповеди при каждом богослужении, его духовные беседы, бывшие каждое воскресенье и в праздники вечером, а также его молитва привлекали не только людей прихода, но и со всей Полтавы, иноверцев, сектантов, а также и приезжих, так как слава о нем, как о проповеднике разнеслась далеко за пределы Полтавы. Все тянулись к нему. Чем же он так привлекал всех к себе? Ораторским талантом он не обладал, а между тем и все с затаенным дыханием слушали, стараясь не пропустить и вникнуть в смысл каждого его слова. Причина такого необычайного влияния батюшки на слушателей это — безграничная вера в промысел Божий, преданность Богу и Его святой воле, преданность до того, что человек забывал земное, свои привычный мысли, привычки, интересы, становился как бы не от мира сего. Это то он доказал на себе впоследствии, когда в борьбе с дьявольской властью за святое дело показал готовность пойти на любые муки и на смерть.

Особенно нужно подчеркнуть здесь и его молитву. Когда молился Владыка во время богослужения, — он отдавался весь молитве, никого и ничего не замечая, и так научил паству, что люди молились, не замечая времени, не замечая других. Это была действительно одна общая церковная молитва всех, и все в ней были едино. Когда кончалось богослужение, все просыпались как бы от блаженного сна и желали еще и еще его продолжения.

Весь народ изучил так церковные песнопения и чтения всех богослужений, что знал почти все наизусть, так же, как и акафисты Спасителю, Божией Матери и Св. Николаю. Каждое воскресение вечером, когда бывали духовные беседы, и в малые церковные праздники, когда не было хора, пел весь народ под управлением диакона. Пели все и дети, и молодежь.

Любовь к ближнему у о. Василия была на первом плане его жизни. Он не уставал пешком обходить далёкие окраины города для помощи бедным, без различия национальности и религии. Знали многих бедных баптистов, католиков, евреев и др., которым он помогал. Он отдавал все, что имел от горячо любившей его паствы, которая последнее отдавала ему, а он ближним. Кроме постоянной помощи бедным, Владыка еще воспитывал, имея на своем иждивении четырех осиротевших детей священника.

Всех иноверцев Владыка вразумлял, увещевал, уча их истине Православной Церкви. Проводил и диспуты с баптистами (которых много приехало в то время, как беженцев из России) и другими сектантами, и с безбожниками и вскрывал ясно и четко пред всеми ложь и лукавство всех этих учений. И многих и многих из паствы навсегда зажег своими словом и примером.

Он так нежно и кротко по христиански умел подойти к страдающему человеку, так по матерински обласкать унывающую и страждущую душу, что невольно покорял заблудших, которые говорили: «вот это действительно христианин».

Под руководством других священников организовалось, в противовес комсомольцам, Покровское Христианское Общество Молодежи, при Св. Троицкой церкви.

В 1922 году началось изъятие церковных ценностей, будто бы в пользу голодающих Поволжья. Голодающие ничего не получили и умирали у себя дома и в других местах, куда разбрелись, спасаясь от голода. А награбленное церковное имущество пошло в центр на нужды коммунизма, а частично разворовано было на месте, что было достоверно известно всем.

Против разграбления церквей выступил о. Василий. Он обратился к населению и своего и других приходов жертвовать хлеб на голодающих, а к власти обратился с просьбой сообщить, сколько нужно хлеба для голодающих. — «Мы дадим вам вдвое, втрое больше, но не трогайте наших храмов». Как и следовало ожидать предложение о. Василия принято не было. Против него возбудили политическое дело. Его арестовали и до начала процесса держали в тюрьме предварительного заключения.

И в тюрьме он проповедывал, и все,, что ему передавали через своих людей он отдавал другим заключенными Сначала о. Василий был в общей камере, а затем — в одиночной, в которую садили особо важных, по их данным, преступников. Дети узнали его одиночную камеру и, бывая на площади невдалеке от тюрьмы, делали вид, что играют, и через узенькую решетку получали благословение батюшки и его ласковый отеческий взгляд.

Процесс по поводу сокрытия церковных ценностей или, как говорили тогда в Полтаве «расправа», происходил летом 1922 года. Продолжался он несколько дней и происходил в здании музыкального училища на Пушкинской улице. Обвинялся священник Троицкой церкви Василий Иванович Зеленцов, 51 года, в тяжелом преступлении — в противлении изъятию церковных ценностей и в агитации других приходов последовать его примеру. Это был первый суд над духовным лицом и был посему «показательным».

Попасть на этот «процесс» было очень трудно и нужно было войти в зал заблаговременно. Большой зал был полон народа, многие сотни людей толпились на улице. Публика явно разделялась на два лагеря: светская и духовная, «за» и «против». Уверенная в победе и торжествующая, среди которой часто были слышны такие слова: «ну, патлатому покажут, как…» или «попа прикончат, скоро ему…» И бессильная и скорбная, надеющаяся только на милость Божию, среди которой многие, особенно женщины, открыто плакали.

На высокой эстраде стоял посредине большой стол, за ним сидели «судьи», на столе кипы бумаг. Слева за отдельным столом помещался «прокурор». Справа в стороне маленький столик, за ним на стуле сидел обвиняемый — о. Василий, в скромной рясе с крестом, на столике горели две свечи и лежал портфель с бумагами о. Василия и книга, которую он во время перерыва внимательно читал. Вероятно это было Св. Евангелие. В нескольких шагах от о. Василия за отдельным столом сидел его казенный защитник.

Отец Василий: довольно высокий, худой, бледный, длиннолицый, длинная полуседая борода и такие же волосы. Сколько запомнилась: грустная, кроткая, добрая и еще какая то улыбка не сходила с его лица во время всего «процесса»: в ней что-то отражалось, — то ли страдание, то ли жалость. Быть может жалость ко всем этим судьям, к толпе, ко всему этому земному.

Печальная деталь: прокурор на этом процессе был сын священника-беженца из западного края во время великой войны, коммунист Бендеровский, в то время еще сравнительно молодой человек, с высшим юридическим образованием. Этот подхалим из кожи лез — прислуживался. Во время обвинительной речи такие слова, как «черные вороны», «зубры контрреволюции» и т. под. поминутно сходили с его языка. Проклинал, грозил и требовал самого жестокого наказания. Позже он был назначен директором Полтавского музея, а еще позже, был, кажется, «изъят» и где то исчез в подвалах ГПУ.

Казенным защитником у о. Василия был старый (т. е. дореволюционный) полтавский присяжный поверенный г-н Оголевец, очень уважаемый всеми юрист, но роль его была, конечно, жалкая — лишь для проформы.

В качестве свидетеля на процессе выступал начальник тогдашнего ГПУ латыш Линде. Красивый, выхоленный, хорошо одетый, с военной выправкой, говорили, из царских офицеров. Помнятся его слова, сказанные обвиняемому приблизительно такого смысла: «как служителя культа и как врага советской власти, я вас с удовольствием расстрелял бы, но признаюсь, что я уважаю вас, как человека убежденного и стойкого» … В зале раздался шёпот … Незабываем последний день суда, последнее слово подсудимого и вынесение приговора.

Все с той же кроткой, грустной улыбкой и с выражением все той же жалости на лице, выступил о. Василий с последним словом. Сказал он свое слово очень коротко и далеко не использовал того времени, что полагалось ему по регламенту. Он осенил себя крестом и сказал приблизительно так: — «Много за эти дни говорили против меня, со многим я не согласен и многие обвинения я мог бы опровергнуть. Я приготовил большую речь по пунктам — вот она, — и показал рукой на тетрадь, — но я сейчас передумал и скажу немного. Я уже заявлял вам и еще раз заявляю, что я лояльный к советской власти, как к таковой, ибо она, как и все, послана нам свыше.. . Но, где дело касается Веры Христовой, касается храмов Божиих и человеческих душ, там я боролся, борюсь и буду бороться до последнего моего вздоха с представителями этой власти; позорно грешно было бы мне воину Христову, носящему этот святой крест на груди, защищать лично себя в то время, как враги ополчились и объявили войну Самому Христу. Я понимаю, что вы делаете мне идейный вызов и я его принимаю…» в толпе снова шёпот, все громче и громче становится гудение, и слышны возгласы: «поп агитацией занимается… поп зазнается, чего с ним возиться — пулю ему» В то же время раздаются выкрики с проклятиями по адресу суда, многие плачут навзрыд, с некоторыми истерика. Что-то возражает председатель, но о. Василий перебивает его и говорит: — «дайте мне докончить, это мое право» и продолжает громко: «так я принимаю ваш вызов, и, какое бы наказание вы ни вынесли мне, я должен его перенести твердо без страха, даже смерть готов принять, ибо нет награды выше, как награда на небесах», — и еще что то добавил, но уже не было слышно: шум в зале увеличивался. А после речи, поклонившись залу, о. Василий сел на свое место. Суд ушел на совещание. О. Василий углубился в свою книгу, горели свечи, за спиной с винтовками стояли часовые.

В зале было душно, часть публики вышла на воздух, толпа людей еще увеличивалась, всюду были дебаты, споры, атмосфера накалялась. Сколько-то продолжалось это совещание, но наконец судьи вышли и началось чтение приговора. Сидящим далеко от эстрады не все было слышно, что читалось в этом приговоре. Отец Василий стоял за своим столиком, слегка опустив голову, спокойный, бледный, свечи отражали постаревшее за эти дни лицо, перед ним лежала раскрытая книга и казалось, что он не слушал этого приговора и читал эту книгу. Такое впечатление осталось у многих. Чтение приговора продолжалось довольно долго; наконец, были такие слова: на основании статей … таких то и таких то, суд постановил священника Зеленцова Василия Ивановича, 51 года, приговорить» … Дальше ничего нельзя было расслышать, ибо в зале поднялось что то невероятное: шум, крики — «убийцы проклятые», «будьте вы прокляты» и т. д. «Батюшка, дорогой, спаси вас Христос», «отец Василий, благословите нас» .. . Громкие рыдания, истерики, многие бросились к эстраде, «протягивая руки, как на благословение. Кого то схватили, кого то арестовали … Отец Василий при последнем слове приговора — «к расстрелу» — широко перекрестился и с той же спокойной улыбкой обернулся к толпе, благословляя маленькими крестами в воздухе и утешая: — «Господь с вами, успокойтесь, все в Божией воле, смотрите, ведь я спокоен, идите с миром по домам» … Его окружили и куда-то увели. Появилось много чекистов и милиция, а на улице в это время конная милиция разогнала громадную толпу. Вывели о. Василия под сильным конвоем и повели по улице, часть людей устремилась за ним. Тюрьма была недалеко и через несколько минут железные двери тюрьмы закончили эту тяжелую картину.

Сидел о. Василий в смертной камере. Одному из бывших заключенных в Полтавской тюрьме рассказывали об отношении к смертному приговору отца Василия. Он готовился к смерти с радостию, с каким-то необычайным, — на удивление окружавшим и даже администрации — восторгом, и как был огорчен, когда приговор был отменен.

Защитник подал о помиловании. В тот же день делегаты от заводов и всех полтавчан выехали в Москву к Ленину. Поскольку безбожные советы только-только утвердились на Украине (1920 год, они, видимо, посчитались и побоялись украинцев-рабочих (с которыми в последующие годы жестоко разделались) и заменили расстрел 10 годами заключения. О. Василия перевели в общую камеру. Почитатели не оставляли о. Василия ни на одну минуту. Каждый день получал он в тюрьму обильные передачи, цветы и книги. Это и дало повод одному «писаке» по фамилии Капельгородскому написать в местной газете «Большевик Полтавщины» кощунственный «акафист».

Чтоб как-нибудь уменьшить народную любовь к о. Василию и как-нибудь унизить и опорочить его, безбожники подвергали его всяческим насмешкам и оплеванию в Полтавской прессе. Но этот «акафист», состоящий из насмешек и \оскорблений, именно, как слуге Бога и Церкви, пророчески, наперекор себе, предрекал его прославление в Церкви Божией.

«Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня».

Среди заключенных, особенно среди уголовников он пользовался любовью и уважением. Называли они его — «наш о.Василий», или «наш батюшка», «наш отец», не позволяли ему выполнять наряды — чистить помещение, выносить «парашу», не сквернословили при нем и т. д., защищали от грубости тюремщиков и всяких негодяев. Это не нравилось властям и они перевели его в Харьковскую тюрьму на Холодную гору, где и отбывал он срок своего заключения, который по какой то амнистии был сокращен более чем на половину.

В те годы вошло в обычай у большевиков устраивать антирелигиозные диспуты. Приезжает в какой-нибудь город оратор из центра и читает антирелигиозный доклад в многолюдном собрании, обыкновенно в театре. А местные власти приглашают из местного духовенства оппонента. Могли выступать желающие и из публики на той или другой стороне. Был такой диспут и в Харькове. В качестве оппонента доставили из тюрьмы о. Василия. Рассказывали потом, что о. Василий произнес такую речь, о которой потом говорил весь Харьков и отголоски которой доходили и до Полтавы.

В 1925 году по воле Божией, по горячим молитвам всей паствы, о. Василий вернулся из заключения к пастве (много и денежных и других ценных подачек от полтавцев перепало при хлопотах в Чека за это время), чтобы еще раз блеснуть, как яркий светоч веры праведности и исповедания правды Божией, на фоне грустной Полтавской жизни.

Будучи в Харькове, в тюрьме, перед возвращением, о. Василий и тут помог одной нищей, сидевшей у тюрьмы и просившей подаяния со своим мальчиком. Она умерла и о. Василий забрал мальчика, привез в Полтаву и стал заботиться о нем вместе с осиротевшими 4-мя детьми священника.

Ко времени возвращения о. Василия в Полтаву, возникло течение, которому народная молва дала название самосвятщина № 2.

Существенным различием этих двух течений есть отсутствие благодатного епископата в липковщине и попытка канонического епископа Лубенского Феофила (Булдовского), викария Полтавской епархии, ввести в вызванное им течение благодатных епископов. Общим же обоих течений является отрыв от Патриарха Всероссийского и объявление полной автокефалии.

Деятельность о. Василия этого периода его жизни состояла главным образом в борьбе с самосвятщиной обоих толков. Во всех своих беседах с присущей ему убедительностью о. Василий разъяснял сущность самосвятства не только как явления, нарушающего каноны Церкви и искажающего сущность Православия, но и как явления, представляющего в руках большевиков одно из средств искоренения религии вообще.

Благодаря энергичной деятельности главным образом о. Василия, раньше и решительнее, чем где либо, в Полтаве начался распад самосвятства. Лица, сохранившие искру веры и ушедшие в самосвятство по недоразумению, возвращались в лоно православия, пребывание в самосвятстве безбожников утратило смысл. Остались лишь те немногие украинские фанатики-самостийники, которые только в узкой сфере самосвятства могли проявить свою самостийную сущность.

О. Василий неоднократно вызывал главарей самосвятства на публичный диспут. Ни один вызов принят не был. Только в своих храмах они изливали всю злобу на наше духовенство и главным образом на о. Василия.

В Лубенском монастыре, как-то Владыка Архиепископ Григорий совершал литургию. Служба сопровождалась хулиганскими бесчинствами вокруг храма и самосвятским «богослужением» за порогом храма, да так громко, чтобы помешать служению в храме. Проповедь о. Василия на этом богослужении сопровождалась все время злостными выкриками в церкви. Служба Божия была спрофанирована.

***

Для внесения большей ясности в историю этого времени и места надо сообщить следующее.

Уезжая из России в 19-20 году, добровольческая армия увезла с собой и всех епископов юга России, Уехал и Полтавский Владыка Архиепископ Феофан. Чтобы епархия не осталась без возглавления, Патриарх поручил временно возглавление проживавшему в то время в Ахтырском монастыре на покое Архиеп. Парфению, б. архиеп. Тульскому, уроженцу Полтавской епархии. Владыка Парфений давно уже был известен, как украинофил, но в рамках лояльности к Св. Синоду и Патриарху. В Полтаве был открыт еще до его приезда первый украинский приход п владыка совершал в нем иногда богослужения на украинском языке. Сослужили ему старые священники. Все считали это явление естественным и законным. Подчинялся он наравне с остальными приходами Патриарху Тихону. Почитали богослужения украинофилы и неукраинофилы. Если бы о. Василий Зеленцов не был в это время в тюремном заключении. безусловно не осудил бы, а только может быть указал на некоторые неточности в переводе евангельского текста на украинский язык, что он впоследствии и делал. Архиеп. Парфений в свое время по поручению Св. Синода возглавлял комиссию по переводу Священного Писания на украинский язык. За свой перевод Владыка получил благодарственный рескрипт от Велик. Князя Константина Константиновича, как Президента Академии Наук. А Государь подарил икону в сооруженный на родине Владыки в с. Плешивец, Гадяцкого уезда, на пожертвования его почитателей Московских купцов (Владыка раньше был Московским викарием) великолепный храм, строго выдержанный в старинном казацком стиле. Все это показывает, как благожелательно власть и светская и духовная относилась к украинству, как к культурно-бытовому явлению без всякой примеси политики.

Влад. Парфений скоро скончался, выдвинув на свое место из среды Полтавского духовенства наиболее уважаемого и любимого в епархии протоиерея Григория Лисовскаго, пятьдесять лет состоявшего смотрителем Полтавского духовного училища. Добрая половина всего духовенства епархии была его воспитанниками, знала и любила его. И он прекрасно знал свою епархию. При нем началось жуткое время для церкви, но он мудро вел, порученное ему Богом дело. В тюрьме он не был, но несколько раз находился под домашним арестом. Скончался он в возрасте около 90 лет, в сане Митрополита, сохранив до последних дней светлый и здравый ум.

При святительстве Владыки Григория последовал указ Патриарха епархиальным архиереям выдвинуть из местного духовенства достойнейших для посвящения в епископский сан лиц. Первому безусловно достойнейшему, эта честь была предложена протоиерею о. Гавриилу Коваленко. Но о. Гавриил счел себя недостойным этой великой чести и отказался. Он был замучен в 1937 г., в период Ежовщины. Он оставил после себя чрезвычайно интересные записки, в которых между прочим сообщал очень важные сведения касательно Лубенского раскола. В это время, время упадка Липковщины. заурядный священник кладбищенской церкви Феофил Булдовский, с начала революции возымевший симпатии к самостийной Украине, и несколько его приспешников начали осаждать Владыку требованием его хиротонии во епископа. Владыка знал его, как человека недостойного, но сам Булдовский и его единомышленники не оставили Владыку в покое и он, в конце концов согласился произвести его хиротонию и назначил ему местопребывание в Лубнах. Лубенское духовенство сначала не приняло его, но потом с помощью ГПУ дело было улажено. Для ГПУ он был свой человек и делал их дело. Через три года он решил отколоться от Российской Церкви и от Патриарха и для этого созвал Лубенский собор. Осуждение, лишение сана, и отлучение от Церкви на Булдовского не подействовало, он продолжал архиерействовать и возвел сам себя в Митрополиты. Но полтавчане, благодаря поучениям своих батюшек, а главным образом о. Василия, отлично знали сущность и самого «митрополита» и его сильно поредевшей паствы, поредевшей до того, что «митрополит» вынужден был для усиления ее объединить оба самосвятския течения, найдя оправдание для безблагодатного священства Липковского толка. Большинство его архиереев и священников разбрелось во все стороны. Паствы почти не осталось и лжемитрополит должен был оставить пределы Полтавщины и перекочевал сначала в Славянск, а потом в Харьков, где большое население посещало богослужения всех течений.

Так продолжалось, пока большевики не закрыли все храмы, а духовенство православное было почти полностью уничтожено, особенно епископат. Затихли слухи и о Булдовском. Отсиделся он тихо в Харькове, а с приходом в 1941 году немцев, объявил себя «митрополитом всея Украины». Немцы это признали. Так было, пока не появились ему конкуренты: Никаноры, Мстиславы, Иларионы, Сильвестры и проч. Спора из за власти у них не было, т. к. и власти никакой ни у кого не было. Все дело ограничилось самолюбованием. Но пришли в 43 году красные и эти последние оказались в Варшаве у Митрополита Дионисия. А «митрополит всея Украины» из Харькова был удален в Полтаву, где всеми оставленный, всеми забытый и никому ненужный вскоре умер.

***

Возвращаясь к отцу Василию увидим, что вскоре после освобождения, в 1925 году, по общему желанию духовенства, во главе с правящим Архиепископом Григорием, и мирян, он был хиротонисан во епископы. Хиротонию совершали в Троицкой церкви Архиеп. Григорий и случайно задержанный где-то в дороге и нелегально прибывший для сего в Полтаву Епископ Дамаскин: высокий, представительный, со светлой бородой, ласковым лицом и чудным голосом-тенором. Пострижение в монахи, возведение в архимандриты и прочее все делалось быстро т. к. боялись, чтобы не был схвачен незаконно прибывший ссыльный епископ. (См. «Новые мученики Российские». Первое собрание материалов. Гл. 18. Дамаскин, Епископ Глуховский). Сначала все в Полтаве плакали, думая, что Владыка Василий уедет в Прилуки (Полтавской губ.), но Архиепископ Григорий оставил его в Полтаве.

Потрясающую речь сказал вновь нареченный Еп. Василий. Это была даже не речь, как мы привыкли слышать с амвона, а торжественная клятва на верность служения истинной Церкви Христовой и обещание бороться «до последнего издыхания» со всеми богоотступниками, богохульниками, живоцерковниками и еретиками — самосвятами и булдовцами.

Еп. Василий остался в своей Троицкой церкви, где и совершал постоянно богослужения, но охотно служил и в других церквах по приглашению духовенства. С первых же дней начались его громовые речи по адресу властей, буквально каждое богослужение неизменно. Такие слова, как «богоотступники, насильники, хулители Веры Христовой, убийцы, сатанинская власть, кровопийцы, гасители свободы и правды, исчадия ада» и т. д. не сходили с его уст и постоянный призыв — «никаких поблажек им, никаких компромиссов с ними, бороться и бороться с врагами Христа, не бояться пыток и смерти, ибо страдания за Него — высшее счастье, высшая радость» и т. п. Попасть в церковь, где служил Еп. Василий было очень трудно: не только храм, но и вся церковная ограда были забиты молящимися, пришедшими помолиться и послушать «Отца Василия» — так называли его все. Группа молодежи тесным кольцом окружала Владыку, и провожала от церкви домой, как бы охраняя его. Со всеми он был ласков и приветлив, всех знал по именам. Бывало, после богослужений остаются в церкви и говорят ему: — «Владыка, ну, зачем все это вы говорите? В церкви постоянно шпионы, следят за вами, слушают и доносят, мы их знаем, и мы боимся за вас». А он отвечает с улыбкой: «да, что же особенного такого я сказал, я право не знаю, они не такого заслуживают. Ну, хорошо, больше не буду, успокойтесь, идите с миром по домам». А на следующем богослужении говорил еще резче, еще бесстрашнее. Как уже говорилось, он не был блестящим оратором, не отличался даже красноречием, и в то же время тысячи хотели его слушать. Бесстрашие, искренность, сила убеждения, эта постоянная и твердая готовность умереть за Христа и призыв на эту жертву — пленяли и покоряли слушателей.

Ровно год продолжалось его архипастырское служение в Полтаве, ровно год трепетали верующие за его жизнь. Наконец совершилось… В 1926 году, накануне праздника Успения Божией Матери его снова арестовали в Харькове, куда его вызвали нарочно, так как не хотели сделать это в Полтаве, боясь народного волнения и возмущения. Арестовали и сослали в Соловки. Он писал оттуда письма своим единомышленникам.

После заключения на Соловках, его отправили куда-то далеко на север (на Медвежью гору, на Мурманск или на Колыму?), но не на долго. Так прошло 4 года (до 1930 года).

В 1927 году, когда вышла декларация Митрополита Сергия, к Владыке, как и к другим ссыльным епископам обращались, чтобы он принял декларацию, но Владыка Василий был тверд и не принял, а наоборот из ссылки писал в противовес этому, свое наставление российской пастве, которое тайно передавалось из рук в руки в копиях, а подлинник сохранялся у верных людей в Москве.

В Полтаве в это время, с 1930 года, управлял епархией Еп. Сергий (Гришин), молодой епископ, из кругов близких к Митрополиту Сергию Московскому. Епископ Сергий беспрекословно выполнял все требования большевиков и не протестовал против их вмешательства в церковные дела.

Полтавская епархия все время до ее ликвидации (во второй половине 30-х годов, последний Епископ Митрофан был взят и ликвидирован, и с этого времени Церковь в Полтаве прекратила свою видимую жизнь до прихода немцев в 1941 г.) находилась в подчинении Митрополиту Сергию Московскому. Действия епископа Сергия (Гришина), конечно, были известны Владыке Василию, и он в письмах обличал еп. Сергия в этом. Письма эти прежде, чем дойти до него, попадали в другие руки. Было и личное письмо Владыки Василия к митроп. Сергию, в котором подчеркивался факт совершенно недопустимого соглашательства с безбожной сов. властью и вообще личного содружества его (м. Сергия) с отступниками. В результате всего этого Владыка Василий был доставлен в Москву на Лубянку.

Прихожане Троицкой церкви (в 1927 году Св. Троицкая церковь была закрыта) все время собирали между собой деньги на которые отправляли «лазутчиков», чтобы что-нибудь узнать об узнике, чем-нибудь помочь ему, но ничего не удавалось.

Наконец кому-то, от кого-то удалось узнать, что страдалец за веру Епископ Василий после зверских истязаний был расстрелян в каком-то подвале в Страстной Четверг, приблизительно в 1930-31 году.

По другой версии, после допроса на Лубянке, Владыка Василий был живым брошен в тюремную клоаку.

Так пострадал за свидетельство правды Божией Преосвященный Епископ Прилукский Василий, который через годы непрерывных преследований, помощью благодати Божией, данной его благочестию, ни в чем не уступил и не склонился пред гонителем Церкви Божией, и остался верен евангельской истине и своему клятвенному обещанию даже до смерти.

***

То наставление российской пастве, о котором говорилось, как о тайно распространяемом в копиях, известно под названием — «Необходимые канонические поправки к посланию м. Сергия и его священного Синода от 16/29 июля 1927 г.» и представляет собою в заграничной копии 10 страниц в тесных строках напечатанных на машинке. Приводим текст этого документа из его конца, в существенном извлечении его собственного резюме.

Необходимые канонические поправки к посланию м. Сергия и его священного Синода от 16/29 июля 1927 г.

«Подведем итоги сказанному:

1. Каноническая законность Всероссийского Православного Поместного, общецерковного Собора 1917-18 г. признана всеми православными церквами и не встречает возражений даже со стороны отщепенцев от Всероссийской Православной Церкви, отколовшихся от нее в революционное время.

2. Постановление этого Собора от 2/15 августа 1918 г. содержит в себе отказ Всероссийской Православной Церкви вести впредь церковную политику в нашей стране и, оставив политику частным занятием членов Церкви, дало каждому члену нашей Церкви свободу уклоняться от политической деятельности в том направлении, какое подсказывает ему его православная совесть; причем никто не имеет права принуждать церковными мерами (прямо или косвенно) другого члена Церкви примыкать к чьей-либо политике.

3. Т. к. это постановление Всероссийского Собора не о мелких подробностях церковной жизни, собрания постановлений которых может изменить и исполнительная власть церковная, если потребуется изменение пользой для Церкви (как это всегда бывало во Вселенской Церкви согласно с Флп. 3, 16 — но установило самый принцип (основное правило) отношения Всероссийской Церкви к политике в нашей стране на будущее время, — то отменить или изменить это соборное постановление имеет право только новый Всероссийский Поместный Собор православный (епископский или общецерковный); а пока Всероссийский Поместный Собор его не отменит все члены и все учреждения Всероссийской Православной Церкви должны соблюдать это правило в точности.

4. Поэтому во-первых: ни Всероссийский Патриарх, ни его заместители и Местоблюстители, и вообще никто во Всероссийской Православной Церкви не имеет канонического права назвать свою или чужую политику церковной, т. е. политикой Всероссийской Церкви, как религиозного учреждения, а должны называть свою политику только своей личной или групповой политикой.

5. Во-вторых, никто во Всероссийской Православной Церкви не может принуждать (прямо или косвенно) церковными мерами другого члена церкви примыкать к чьей либо политике, хотя бы и патриаршей.

6. Политика же Митр. Сергия и его синода, как и политика почившего Патриарха Тихона, как и политика Карловацкого собора суть только их личные и групповые политики, а не церковные политики и ни для кого не обязательны, и никто не имеет права канонического принуждать церковными мерами кого-либо примыкать к какой либо из этих политик.

7. Старанием Митр. Сергия и его св. Синода добиться от гонящих Всероссийскую Православную Церковь большевиков мирного отношения к ней, Церковь не может не сочувствовать, ибо христианам заповедано от Бога: — «если возможно с вашей стороны будьте в мире со всеми» (Рим. 12, 18). Но Христос разрешает Церкви принять от Митр. Сергия и его св. Синода только такое примирение с гонителями ее, большевиками и их советской властью, которое действительно будет миром Христовым, т. е. миром такого содержания и качества, каких требует Христос, сказавший: — «Ищите прежде всего царствия Божия и правды Его», а не земного благополучия и безопасности, ибо всякий иной мир безусловно запрещён Церкви Христом на все веки и вечность (Ин. 14, 27).

8. К сожалению эта попытка Митр. Сергия и его св. Синода не только не дала нам еще Христова мира с большевиками, но пока не дает и надежды на такой мир, и то не по одному лишь упорству большевиков во вражде к Православной Церкви, но и потому, что попытка Митр. Сергия и его Синода начата ими и движется вперед не по каноническим рельсам следовательно, не по пути церковной правды. Есть еще и другие недочеты в ней с церковной точки зрения, о которых скажем в другой раз если Бог даст возможность сказать. Требуется немедленно ввести эту попытку м. Сергия и его св. Синода в каноническое русло церковной правды и прежде всего заявить большевикам, что только Всероссийский Поместный Собор Православных епископов (одних или расширенный участием клириков и мирян в форму общецерковного Всероссийского Собора) вправе говорить о политике и совершать какую либо политическую деятельность от имени нашей Церкви.

Простите нашу худость, отцы и братия, сестры и чада о Господе, и помолитесь о моих грехах. Милость Господня да радует всех нас непрестанно, возлюбленные. Господь Бог говорит каждому имеющему уши чтобы слышать: — «Будь верен Мне до смерти и дам тебе венец жизни. Боязливых же и неверных Мне участь в озере, горящем огнем и серою» (Откр. 2, 10; 21, 8).».

Худостный Епископ Василий Прилукский.

1927 г. Остров Соловки.

 

Глава 5.
Петр, Архиепископ Воронежский.

Владыка Архиепископ Петр приехал в Воронеж 16/29 июля 1925 г. в помощь Митрополиту Воронежскому Владимиру. Владыка Петр был перед этим епископом Старицким, Тверским викарием. Из надписания речи, сказанной настоятелем Тверского Успенского Желтикова Монастыря архимандрита Петра при наречении его во епископа Балахнинскаго, викария Нижегородской епархии, 1-го февраля 1919 года в покоях Святейшего Патриарха Тихона, мы узнаем кем он был первоначально, когда и где совершилось его возведение в сан епископа. Из той же речи мы узнаем, что он рожден и воспитан благочестивыми родителями, светским наукам обучался в гимназии, а жажду богословских познаний удовлетворил в православной духовной академии, в которой и пострижен был в монахи и посвящен в сан иеромонаха. Через 19 лет служения он достигает, наконец, и высшего сана.

(Архиепископ Петр (Зверев родился 18 февраля 1878 г. Пройдя два курса историко-филологич. факультета в Московском Университете, перешел в Казанскую Духовную Академию. Хиротонисан во епископа Балахнинскаго, викария Нижегородского 2 февраля 1919 г.. Был в заключение и потом в ссылке в 1922-1924 гг. в Средней Азии. В Воронеже с 16 июля 1925 г. Арестован снова 16 ноября 1926 г. Умер заключенным в лагере Соловецкого острова Анзер 25 января 1929 г. По некоторым заметкам, в которых перечислялся целый ряд умученных архиереев, в том числе был и архиепископ Петр Воронежский, о котором сказано, что он был на Соловках заморожен и так мученически скончался. По другим сведениям он похоронен на самом острове «Соловки» и проф. И. М. Андреев был на месте его погребения (могила была сравнена с землей)).

Владыка рассказывал, что ему были предложены на выбор две кафедры: Нижегородская (викарием которой он был наречен при рукоположении) и Воронежская. Владыку тянуло в Воронеж. Он всегда любил Воронежских Святителей, святых Митрофана и Тихона, и непрославленного великого Святителя Антония. И выбор его пал на Воронеж.

Назначая его в Воронеж, Заместитель Местоблюстителя Патриаршего Престола Митрополит Сергий (это было до его декларации) сказал, что направляет в Воронеж первого проповедника Московской Митрополии.

Относительно служения его в Тверской епархии мы имеем два документа, касающихся времени изъятия большевиками ценностей. В своем воззвании к Тверской пастве от 18/31 марта 1922 года Епископ Петр пишет:

«Мы благословляем верующих чад Святой Церкви Тверской жертвовать из церковного достояния на святое дело все то, что не является существенно необходимым для совершения Богослужения (существенно необходимое должно остаться в храме, см. декр. от 23 февраля . 1922 года), что не соединяется с совершением Святейшего Таинства Евхаристии.

Что же касается предметов необходимых для совершения Святейшего Таинства Евхаристии, предметов, с которыми связано особенно религиозное чувство верующих и с сдачей которых не мирилась бы совесть, то относительно таковых в случае требования комиссии об изъятии, мы благословляем верующих выражать свои письменные протесты, входить в переговоры с представителями власти и ходатайствовать о замене священных предметов, чтобы с одной стороны нашей отзывчивостью и корректностью, а с другой дальновидным шествием власти навстречу верующим, мирно совершить великое и святое дело милосердия помощи страждущим братьям и сестрам нашим».

В циркулярном обращении к духовенству Тверской епархии Епископ Петр говорит следующее:

«Согласно декрета Советской Власти от 23 февраля сего года, Комиссия по изъятию церковных ценностей на нужды голодающих приступает к работе. Призывая все духовенство Епархии не только не агитировать против проведения в жизнь этого декрета, но и твердым словом убеждения прекращать всякую попытку злостных агитаторов против изъятия церковных ценностей на нужды голодающих. Духовенство должно быть совершенно корректным и стоять на высоте, беспрекословно руководствуясь моим обращением к Тверской пастве. Вместе с ним напоминаю духовенству быть абсолютно аполитичным и все свои силы и способности посвящать исключительно церковной деятельности. Всякое нарушение сего моего распоряжения не только может причинить духовенству неприятности со стороны гражданской власти, но и с моей стороны будет вызывать решительные меры взыскания».

Управляющей Тверской Епархией Петр, Епископ Старицкий.

Приведенные документы свидетельствуют о стремлении епископа к абсолютной лояльности в отношении к гражданской власти и подчеркивают, что гонения и страдания, которые постигли его, (уже в 1922-1924 гг. он был в ссылке), могли быть только безвинным мученичеством за веру, которую он пламенно утверждал в церковном народе.

В Воронеже Владыку народ очень полюбил. Во время его Богослужений церкви всегда были переполнены до того, что в буквальном смысле яблоку негде было упасть. Так тесно, бывало, что нельзя было поднять руку, чтобы перекреститься. Если же это после некоторых усилий удавалось, то невозможно было опустить ее.

В 1925 г. Владыка Петр чаще всего служил в так называемой Терновой церкви. Это был огромный, пятипрестольный храм на краю города, на Терновой поляне (так называлось это место). Главный престол был освящен во имя живо-начальной Троицы, Владыка часто служил там и беседовал с народом.

Со всеми Владыка был исключительно приветлив, внимателен и ласков, всех любил, все для него были родными. И он для всех стал родным и близким. Обычным его обращением и письменно и устно было: «родные мои».

В 1925 г. Владыка пробыл в Воронеже до 10/23 ноября, когда был вызван в Москву, в ГПУ, на Лубянку, к известному в то время руководителю противоцерковными делами большевиков Евгению Тучкову, «митрополиту Евгению», как Владыка смеясь назвал его. Народ был очень огорчен этой разлукой, и сам Владыка, прощаясь с приходившими к нему, говорил, что везде, где он бывал оставался кусочек его сердца: «вот и в Воронеже опять остается кусочек моего сердца». Затем сказал, что для него как-то роковым является число 10/23, все вызовы и аресты приходились обычно на это число. А их было вероятно не мало. Незадолго до своего назначения в Воронеж он вернулся из ссылки из Средней Азии, где жил в тяжелых условиях, болел цынгой, лишился, в результате этой болезни, зубов. Итак, Владыка уехал, но народ с нетерпением ожидал его возвращения.

В это время жив был еще другой светильник Воронежа, его престарелый, 87-летний архипастырь Митрополит Владимир, тихий, скромный, смиренный. Своим тихим, ласковым светом своей необыкновенной, проникновенной теплотой и вниманием он согревал всех, приходивших к нему. (Митрополит Владимир (Шимкович), рукоположен во епископа в 1886 г. Был последовательно Нарвским, Сумским, Екатеринославским, Екатеринбургским, с 1900 г. Острожским, викарием Воронежской епархии. В сане митрополита с 6 августа 1925 г. Умер 24 декабря 1925 г., а назначенный вместо него другой Архиепископ Тихон, б. Симферопольский и б. Курский, перешел в обновленчество. – Ред.).

Он не был блестящим архиереем. Его тихий свет не был заметен на далеком расстоянии, но кто знал Владыку Митрополита близко, всей душей предан ему и до конца дней своих сохранить в сердце его светлый образ.

Владыка Митрополит твердо стоял против обновленцев и немало приходилось ему терпеть от властей, сидеть под арестом, и, больного, его держали под домашним арестом. В Воронеже в то время большинство церквей перешло к обновленцам. Кафедральный собор тоже был в их руках. Там был настоятелем известный всем в городе протоиерей Тихон Попов, ярый живоцерковник. Как-то раз после очередного выступления обновленцев против православных одна из церковных деятельниц хотела рассказать Митрополиту о случившемся. Она неоднократно упоминала имя этого протоиерея, спрашивая — «знаете ли Вы его?» Владыка, наконец, ответил — «нет, не знаю, хамелеона я знаю». Так он охарактеризовал обновленцев, угождавших безбожным властям.

Старец медленно, но заметно угасал и сам это чувствовал, сказавши в день своего Ангела (15 июля 1925 г.), что он празднует его в последний раз. В начале ноября Владыка Петр уехал, 21 декабря Владыка Митрополит Владимир был в последний раз в церкви и 24-го, в канун Рождества Христова, вынесли тело его в церковь при горьком плаче народа. На панихидах было так много народу, и горела такая масса свечей, что свечи от духоты гасли.

В народе всегда спрашивали, — когда же приедет Владыка Петр? Одна блаженная, по имени Феоктиста Михайловна, проживавшая в Воронежском Девичьем монастыре отвечала: «мясоедом приедет». Так и вышло. Владыка Петр приехал 28 декабря и вместе с прибывшим на похороны Митрополитом Нафанаилом отпевал усопшего 30-го числа. (Митр. Нафанаил, в 1917 г. — епископ Архангельске, с 1920 г. — архиепископ Харьковский, с 1926 г. — митрополит Курский и Обоянский). Последний был похоронен в склепе под полом нижней церкви Алексеевского монастыря, за правым клиросом. До закрытия монастыря все панихиды совершались в этой церкви над могилкой Владыки, потому что здесь был поставлен панихидный столик и большой крест.

Через шесть лет, в 1931 г., власти закрыли монастырь, уничтожив все духовенство. В нижнем Алексеевском храме был устроен гараж. Неизвестно, какая участь постигла могилку Владыки. Были слухи, что ее раскрыли и тело было вынуто и похоронено на кладбище. Но достоверно ничего не известно. В верхнем Воскресенском храме власти устроили студенческое общежитие. Еще до закрытия церкви власти отняли у церкви большой светлый коридор, соединявший церковь с покоями Владыки и служивший подходом к западным дверям. Этим они отрезали верующим возможность вообще войти в церковь. Пришлось отделить в алтаре узкий проход и проходить в храм по узкой алтарной винтовой лестнице. Но, не смотря на все трудности, храм всегда был полон молящимися.

После похорон, Владыка Петр опять выехал в Москву, но к 40-му дню памяти почившего был в Воронеже. В праздник Сретения Господня Владыка служил в Девичьем монастыре. Народу было чрезвычайно много. Много было рабочих. Это был период, когда рабочие до некоторой степени могли иметь влияние и в церковных делах и с их голосом могли посчитаться власти. Всем хотелось чтобы преемником почившего был не кто иной, как Владыка Петр. Выразителями этого желания явились рабочие. Было составлено от липа рабочих письменное обращение прежде всего к Владыке с просьбой принять на себя управление епархией. Владыка ответил согласием. Еще раз он спешно съездил в Москву, ко дню чудотворной там иконы «Взыскания погибших» (5 февр.) и, вероятно, для санкции на свое избрание высшей церковной власти и вернувшись проводил Великий пост с воронежцами, утешая всех своим богослужением.

(Это вмешательство рабочих сыграло печальную роль в судьбе Архиепископа Петра. Он прибыл в Соловки с особо, в то время, большим для духовенства сроком заключения, на 10 лет. Среди заключенного духовенства было известно, что он обвинен был в опасной контрреволюции, в подстрекательстве рабочих и в организации их против советской власти. Всякая ложь могла быть придумана, как отмщение за духовное влияние на рабочих. Однако, говорили, что будто Владыка спросил у делегации рабочих, чем же они гарантируют его неприкосновенность на его кафедре от преследования безбожной власти. И будто это и послужило причиной суровости его наказания. – Ред.).

Владыка очень строю придерживался церковного устава, служил по афонскому чину, каноны, кафизмы, стихиры — все вычитывалось и выпевалось полностью, без пропусков, поэтому службы длились по нескольку часов, но это не мешало народу, и никто не думал уходить из церкви ранее конца службы. Церкви, где Владыка служил, всегда были переполнены. Сам Владыка говорил своему келейнику: «во всем Петр твой грешен, но устава никогда не нарушал». Он не любил партесного пения, у него должна была петь вся церковь. Часто, стоя на кафедре, он сам запевал «Хвалите имя Господне», и пели полностью оба псалма афонским напевом. Долго продолжались службы, а после служб без конца шли к Владыке под благословение, во время которого народ пел с канонархом и без канонарха разные песнопения и тропари и между прочим всегда тропарь иконе Богоматери «Утоли моя педали», в день празднования которой Владыка и скончался. На всех служениях Владыки рабочие являлись как бы добровольными блюстителями порядка. Часто, когда под напором огромной толпы готов был обрушиться барьер кафедры, они составляли цепь вокруг кафедры и сдерживали народ. То же самое приходилось делать когда Владыка приезжал в церковь или уезжал. Их же цепь стояла около аналоев, пропуская народ в порядке прикладываться к иконам. Владыка всегда очень торжественно обставлял свои богослужения и служил очень красиво. Он требовал и уважения к своему архиерейскому сану, и именно к высоте этого сана, и подчеркивал, что не к себе лично он требует этого уважения: «беззаконие мое аз знаю и грехи мои предо мною суть выну».

С воронежским духовенством Владыка не был особенно близок, но с народом мог проводить целые дни, если не в церкви, где он служил и поучал свою паству, то дома, куда почти непрерывно шли люди со своими нуждами. И можно было наблюдать, как входившие к нему с понурым и грустным видом выходили сияющими и утешенными.

Неизменным спутником и постоянным сослужителем Владыки Петра был его архимандрит Иннокентий, прибывший с ним в Воронеж и впоследствии умерший в Соловках на год раньше смерти самого Владыки. Его Владыка посылал в Саров и оттуда отец Иннокентий привез ноты акафиста преп. Серафиму и с тех пор каждую среду акафист этот служился на распев. Посылал его Владыка в село Подгорное ко дню Святителя Тихона Задонскаго, на святой колодезь, вырытый руками Святителя, но часовню над колодцем успели уже разрушить и колодезь был в жалком состоянии.

При Владыке Петре началось почти поголовное возвращение церквей из обновленчества. Принятие в Православие Владыка совершал очень торжественно. Все возвращавшиеся священники должны были приносить всенародное покаяние. Владыка стоял на кафедре, а кающиеся с амвона приносили Владыке и всему народу свое покаяние. Кающиеся земно кланялись и пелась хвалебная песнь «Тебе Бога хвалим». Принесших покаяние Владыка не сразу допускал к служению, а ставил по усмотрению, кого на сколько времени, на клирос. Церкви покаявшихся обновленцев предварительно освящались. Во всех возвращавшихся церквах Владыку встречали с крестным ходом, с хоругвями, всегда при огромном стечении народа. Конечно, не все священники обращались искренно, по убеждению. Некоторые из них признавались в частных разговорах, что боялись остаться одни, без народа. (Интересен один случай трагических колебаний. Протодиакои Симеон Сильченко был обновленцем, всенародно покаялся у Архиепископа Петра, и служил у него, а потом снял сан и опубликовал в газете «Вечерний Воронеж» статью под заглавием: «Я оставил позорное ремесло»). Но другие этого не боялись, как священники церквей Введенской, Никольской, Воскресенской и Митрофаньевского монастыря, присоединение которого было заветной мечтой Владыки. Обновленцы страшно возмущались всем происходившим и буквально «рвали и метали». Деятельность Владыки Петра (Зверева) в Воронеже они называли «петрозвериадой» на своем епархиальном съезде, на котором они выбирали себе нового митрополита Корнилия вместо умершего Тихона. Между прочим, Владыка Петр объявил с амвона, что церковной молитвы об умершем быть не может, келейно же каждый может молиться о нем словами: «по милости Твоей Господи сотвори ему».

Владыку вызывали на допросы в ГПУ. Народ тяжело переживал каждый вызов. Рассказывали, какое впечатление Владыка производил на служащих ГПУ. Он входил в комнату следователя и оглядывался, как бы ища икону. Не найдя таковой, он крестился на правый угол, делая поясной поклон, и тогда начинал разговор со следователем. Рассказывали, что служащие при его появлении невольно обнажали головы и, даже сговорившись между собой не снимать шапок, не выдерживали.

Успенским постом Владыка каждый день служил акафист Успению, после которого каждый день бывал крестный ход вокруг церкви (Алексеевского монастыря) с пением тропаря Успению. Очень боялись все; да какой-либо засады и неприятных последствий во время этих крестных ходов. Рабочие всегда бывали около Владыки, но что они смогли бы сделать в случае какого-либо выпада? После служб рабочие всегда провожали Владыку до дома. Впоследствии многие эти рабочие были арестованы и осуждены по обвинению в сопротивлении властям. В это же время, милиция, помещавшаяся недалеко от квартиры Владыки, вызывала его на допрос. После службы вся церковь пошла провожать Владыку. Шли молча по мостовой, окружая Владыку огромной толпой. Долго, долго все ждали на улице около здания милиции, засматривали в окна. Потом была вызвана конная милиция, на лошадях въезжали в толпу и разгоняли. На праздник Успения, благодаря вызову на допрос Владыка служить не смог. Ждали его в Вознесенскую церковь, но безуспешно. Настроение было очень тревожное, высказывались в народе всякие неприятные предположения. 25 октября Владыка служил в Покровской церкви. Народу было столько, что толпа могла соперничать с советской демонстрацией, собираемой, как известно, по приказу и обязанности.

15 ноября ст. ст. 1926 г. Владыка Петр служил в последний раз. Может быть он чувствовал это, так как был очень грустен. На утро разнеслась по городу весть, что он арестован. У отца Иннокентия также сделали обыск, но его в этот момент не взяли, Многие кинулись к зданию ГПУ и ожидали, не увидят ли где Владыку. Наконец, уже к вечеру некоторым посчастливилось увидеть, как его вывели и посадили в автомобиль. Как то узнали, что повезли его на вокзал. Кинулись на вокзал, но железнодорожное ГПУ зорко следило за всеми, на перрон никого не впустили пока не отошел поезд. Так Воронеж лишился и этого своего Святителя.

Покровительницей Владыки считали Тихвинскую икону Божьей Матери. Большое ее изображения в прекрасной ризе стояло в его комнате. После его ареста ее вынесли в Алексеевский монастырь и каждый понедельник читали пред ней акафист, усердно молясь о дорогом Святителе.

***

Дальнейшие события жизни Архиепископа Петра отразились в прилагаемых здесь его письмах к монаху-келейнику и другим лицам. Письма эти поражают верою и духом апостольского времени и мы их приводим все полностью.

ПРИЛОЖЕНИЕ К ГЛАВЕ Ѵ-Й.
Письма архиепископа Петра из Соловецкого заключения.

(Архиеп. Петр и Архим. Иннокентий, после тюрьмы, этапов и Кемского лагеря, весною 1927 г. были уже в Соловках. Сначала вместе в 6 рабочей роте 4-го отделения, т. е. в стенах или в кремле самого б. Соловецкого монастыря, а потом Владыка был переведен в 4 роту, там же, и навещал и похоронил о. Иннокентия (ум. 24 дек. 1927 г.). В то время заключенное духовенство могло ходить в церковь преп. Онуфрия Великого на кладбище, оставленную для соловецких монахов, вольнонаемных рабочих. Монахи эти были высланы с острова в 1930 году. Зимою 1928 Г. Архиепископ Петр вместе с некоторыми другими из духовенства был переведен на другой Соловецкий остров — Анзер, «уединенное и пустынное местожительство» (письмо 21), где жил в б. Голгофском скиту (6 отделение) и здесь скончался. М. 3. Никонов-Смородин в кн. «кн. Красная каторга» (стр. 175, 214-220) безусловно говорит о нем, но ошибочно называет его Митрополитом Крутицким, который (также Петр) никогда на Соловки не был заключен. Ред.).

1927г.

1. 11/24 — ѴII. Возлюбленный о Господе о. Митрофан. Поздравляю тебя с наступающим днем твоего Ангела, молитвенно желаю тебе душевного спасения, которое приобретается доброй христианской жизнью, смирением, терпением и любовью к ближним. Я писал тебе и буду писать, жду и от тебя писем. Прошу тебя прислать мне на бумаге изображение Св. Митрофана и Тихона. Поблагодари от меня М. Марию и передай ей, м. Таисии, поcл. Наталии и О. А. (через мать М.) мое благословение и благожелания. Всех сегодня поминал за Бож. литургией. Где ты живешь? Что делаешь? Как спасаешься? Я надеюсь, что ты не забываешь, что ты инок и по силе подвизаешься Богоугождением. Где брат Иоаким? Как живет он? Матери Марии не пишу только потому, что не знаю ее адреса. Прошу сообщить. Тебе и всем благословение и поздравление с праздниками. В посылку можно вложить письмо. Поклон А. М. Прошу святых молитв. С любовью А. П.

2. 25—ѴII/7—vIII. Возлюбленный о Господе о. Митрофан. Поздравляю тебя, брата Иоакима и всех с праздниками в честь свят. Митрофана и Тихона и всем желаю здравия, спасения и всякого благополучия. Жду от тебя писем. Пиши чаще: адрес узнай у жены А. Я отправил тебе несколько писем. Как Вас Господь милует? Где и как живешь? Что делаешь? Не теряй даром времени — полечись, почитай Св. Писание и творения св. Отец, а может быть выучишься и ремеслу какому. Как здравствует о. прот. Петр, А. М. И., М. А., А. В., А. Я., мать М„ Ф. М., о. Уалент, о. прот. Димитрий, Е. Ф. и др.? Да хранит Господь всех вас в мире, здравии и благополучии. Всех с любовью помню, за всех молюсь. Всем кланяюсь и всех благословляю. Мы пока по милости Божией живы, здоровы и благополучны. Я состою на должности сторожа вместе с Курск. Архиеп. Слава, Слава Богу! За все благодарю Господа! Мне можно писать кому й сколько угодно, на гор. «Соловки». Не забывай молиться о гр. А. П.. Как здравствует о. протодиакон? Покл. и благословение.

3. 1/14 — ѴIII. Поздравляю тебя возлюбленный о Господе о. Митрофан, со днем твоего Ангела. По молитвам св. Митрофана, небесного твоего покровителя, Господь да сохранить тебя от всякого злого обстояния, да наставит тебя на всякую истину, да спасет и помилует! Старайся приобретать смирение, которое побеждает козни вражии и привлекает милость и благоволение Божие. За твои молитвы Господь хранит нас пока здравыми и благополучными. Я часто пишу тебе, а от тебя еще не получал писем; да и вообще никто из Вор. не писал мне. Когда ты найдешь возможным посылать что-либо, то посылай лишь одному мне, другим же пусть шлют от их родных. Слышим, что у вас был Преосв. Алексий (Заместителем заключенного на Воронежской кафедре явился Преосвященный Епископ Алексий (Буй), прибывший сюда в 1927 г. и арестованный в 1928 г. См. в конце главы его послание к воронежской пастве – ред.). Как тебя Господь милует? Приобрети в кн. магаз. тот канонник киевск., который ты видел и о котором говорил мне. Прошу твоих молитв. Господь да благословит тебя и всех. Мир ти. А. П.

4. 11/24 — ѴIII. Часто пишу тебе, любезное о Господе чадо мое, надеюсь, что авось какое либо письмо дойдет до тебя. Ни от тебя, ни от других никого не получал еще я писем, а потому не знаю, как вы живете и спасаетесь. Писал кое-кому к праздникам, но не знаю получили ли они. Я пока по милости Божией жив и здоров, духом всегда пребываю со всеми вами и молюсь за вас непрестанно. Хочется думать, что и меня не забыли и что и за меня молятся, хотя в тайне поминая мою худость. Знаю, что у вас был и служил преосв. Алексий и что теперь временно назначен к вам Митроп. Нафанаил. Прибыл ли, и как его встретили и каково к нему отношение? Дай Бог ему право править слово истины Христовой. Как живет и здравствует Покровский о. Петр? Где устроился прибывший из Полтавы о. Николай? Поклонись от меня о. Арх. Владимиру и попроси получше устроить о. Николая в самом Воронеже. Если что будешь посылать мне, то посылай на мое имя, а другим пусть посылают только родные. (Это из опасения, чтобы ГПУ не преследовало тех, кто посылает посылки одновременно нескольким заключенным, совсем не своим родственникам). Пришли мне пары три летних носков или чулок. Пусть А. не забывает своей старшей сестры и помогает ей. Господь да благословит тебя и всех. Поклон всем.

5. 20/ѴIII — 2/IХ. Возлюбленный о Господе отец Митрофан! Еще не имею сведений от тебя о том, как провел ты день своего Ангела. Сообщи мне о Митроше и его сестре, которым посылаю благословение и благожелание, всегда храня о них добрую память. Послал поздравительный письма М. А. и матушке М. Если они не получили, то поздравь их от меня и скажи, что я им писал дважды поздравление. Здравствует ли А. Ф. и его супруга А. Н.? Передай им, их дядюшке и сестрам с детками благословение и пожелание здоровья и всякого благополучия. Пиши мне чаще открытками. Берегись болезней т. к. ты слаб здоровьем. В письмах к тебе писал и А. Я пока жив, здоров и благополучен. Посылайте, если можно стеариновых свечей, каковые употребляются на ж. д. Поклон и благословение А. А. Желаю получать от нее вести, благодарю ее. Мир ти! С любовью о Господе А. П.

6. 25/ѴIII — 6/IХ. Возлюбленное о Господе чадо мое. Спасения от Господа желаю тебе. Спасибо тебе за твои заботы и попечения. Ты поступаешь, как и подобает любящему о Господе сыну и верному послушнику. Ты теперь заменяешь мне о. Серафима, с которым я был связан взаимной о Господе любовью. Если бы он был жив, он несомненно прилагал все свои силы, чтобы утешать мою худость. И вот теперь то, что он не может сделать за своей смертью, выпадает на твою долю. Господь да воздаст тебе, а я смотрю на тебя, как на самого мне близкого и преданного, Богом данного послушника, брата и чадо. Если А. получила свое письмо, которое я писал ей на половинке письма к тебе и если она согласна, то прими ее в свои сотрудницы в заботах, но делайте тихо, без шума, как подобает иноку. Меня очень огорчило, что мать М. смутилась, получивши от меня открытку. Попроси у нее от меня прощение, ибо я не желал беспокоить ее. Вперед стану осторожнее. Если еще кто смутился, также, как мать М., то сообщи мне и я перестану смущать подобным образом. Не понял я, чем и ты смущаешься и почему молишься дома. (Так как ГПУ следило за перепиской, то многие боялись получать письма от заключенных и «смущались», по выражению Владыки Петра, в каковом смущении он и извиняется. Отец М. молился дома потому, что ново-обновленческий раскол М. Сергия увлек уже духовенство и не принявшие раскола перестали посещать такие храмы, в чем Архиеп. Петр еще не был ориентирован, но уже указывает далее в письмах на авторитет о. Иоанна Андриевского и др., за которыми надо следовать. – ред.). Напиши подробнее. Это можно. Нам ничего не известно. Мы знаем только, что к вам назначен митр. Нафанаил и что прибыл еп. Алексий из Козлова. Раньше они были православными, а каковы стали — нам не известно. Поступай, как поступают о. Андреевский Иоанн, о. Петр Покровский, о. Николай, прибывший из Полтавы. Поклонись им от меня и передай мое благословение и просьбу не забывать в святых молитвах. Когда будешь посылать что, присылай стеариновых свечей ж. д. образца (лучше) и хотя по четверть фунта яичного или казанского мыла. Салфеток и полотенец не присылай. Что понадобится из белья напишу. Спаси Христос за образки — мне хотелось иметь их, особенно преп. Серафима. Где ты теперь живешь? Поклон и благ, тебе, А., А. М. Г., А. С А. А., А. В.. М. А., Ф. М., С. К. и всем верующим. Прошу твоих молитв.

7. 6/19 — IX. Боголюбивейшая В. А. Из б. обители Преподобных Соловецких, шлю Вам, А. Н. К. Н. и усердному свещеносцу Вите благословение. поклон, благожелания и благодарность за память и поклоны, которые исправно получаю и за все ваши заботы и молитвы. Живу воспоминаниями и храню в своем сердце Богом данную мне паству, за которую молюсь и которую благословляю. Слава Богу за все ниспосланное! Мы за Ваши молитвы здоровы и бодры духом. Господь да благословит Вас и да благопоспешит вам всем. Ваш богомолец и благожелатель, грешный  А. П.

8. 18/30 — IX. Возлюбленное о Господе чадо мое! Возмогай о Господе и в державе крепости Его, да спасена будет душа твоя! А я грешный благодарно молюсь за тебя, надеясь, что Господь не оставит нас и рано или поздно соединит нас вместе для спасения души. Письма стали от многих доходить до меня, но от А. М. маленькой и от А. В. я к сожалению не получил, хотя бы и рад был, почему и воздерживаюсь н сам писать им. Благодарю твоих хозяев, а также и приславших мне письмо Серафиму, Татиаиу, Ольгу и Антонину. Благословляю их и желаю им здоровья, благополучия и твердости в вере. Просфоры получил. О. Иннокентию передал. Благословение и благодарность р. Б. Евстолии. Если есть возможность, то лучше ей окончить девятилетку. За болящего р. Б. Тимофея помолюсь, но и сама она пусть молится Святителю Николаю, утром и вечером по три поклона земных и раз в неделю, читая ему акафист. Благословение и р. Б. Евдокии, приславшей мне письмо. Она просит, чтобы я распорядился относительно акафистов в храмах, но я не управляю теперь и потому не могу распоряжаться, да кстати, как слышу, меня и не поминают за богослужениями, так что я думаю, не уволен ли я и совсем из Ворон. еп. Не присылай мне миндаля, довольно и луку. Поклон Ф. М. Прошу ее святых молитв мне в помощь. Господь да благословит тебя и всех. Грешный и недостойный А. П.

9. 23/IХ — 6/Х. Возлюбленное о Господе чадо мое о. Митрофан! С праздником в честь Покрова Пресв. Богородицы поздравляю тебя и всех помнящих. Вспоминаю всех постоянно и молюсь за всех своими слабыми и грешными молитвами. Владычица Сама по Своей милости да воздаст вам всем за те милости, которые Вы оказываете мне недостойному. Не присылай мне образов и книг без моего запроса, т. к. они могут затеряться, да и при передвижениях составят лишнюю тяжесть. Последнюю посылку вчера получил; на этот раз она дошла с изъяном, потому что банка с медом прохудилась и весь мед вышел, усладивши все остальные предметы. Спаси Господи за усердие, заботы и внимание. Мне грустно, что ни Л. И., ни А. Л., ни К. Н. не получили моих открыток, а я давненько послал им. Все должны понимать, и в том числе и ты, что невозможно рассчитывать на правильную доставку писем: вот и я уже снова 3-ю неделю ничего не получаю. Жалуются и сестра и Милочка, что и они не получают, а я пишу — ты знаешь мою аккуратность. Чтобы вернее доходили, я не пишу почти писем, а все открытки, и то не доходят все. Во всяком случае никто не должен обижаться, — ни они на меня, ни я на вас, если письма не доходят. Крестиков больше не было: что Бог даст после. Как устроилась Паша? Буду ждать вестей от тебя. Деньги высылай, как найдешь лучшим и удобным. Поклон и благословение тебе, бр. Михаилу, Васе, Митроше, Косте, В. Т., матушке прот. Вениаминова, Л. И., А. Л., К. Н., А. В., А. С, А. М., М. А., твоим хозяевам, П-м, С. К., и всем коих не могу за недостатком места перечислять. Господь с тобою и со всеми Вами! Прошу молитв о мне грешном. С любовью о Господе твой богомолец. Кланяюсь М. Ф. М. и прошу ее молитв А. П.

10. 27/ХI — 10/ХII. Боголюбивейшая В. А. Получил от о. архимандрита деньги и сердечно благодарю Вас. Приветствую Вас и деток Ваших и Витю с Праздником Рождества Христова, Обрезания и Крещения Господня. Воздай В-м всем Господь Своими великими и богатыми милостынями. Положение о. Иннокентия ухудшается быстро. Боюсь, что очень скоро его не станет: поездка его отложена на неопределенное время, а пожалуй к лучшему, т. к. по моему ничто земное ему уже не поможет. Помолитесь о нем, . да Господь сотворить с ним по милости Своей. Молитесь и за меня грешнаго, а я всегда молюсь о Вас всех и всех Вас незабытно помню. Божие благословение.  А. П.

О. Иннокентий плох, соборуем. П. К. Зверев. 1 отд. 6 р. 11.

11. (Без даты). Поздравляю Вас, любезная о Господе А. Л. с наступающими праздниками Рождества Христова, Обрезания и Крещения Господня. Молитвенно желаю Вам от Господа всяких милостей и спасения душевного — последнее самое главное: будет оно, будет и все остальное, только сумейте полюбить Христа, сумейте Им единым дышать, жить, о Нем лишь думать, к Нему стремиться, о Нем беседовать, Его слова в Евангелии читать, заучивать и воплощать в жизни. Сумейте полюбить Христа и всем около Вас будет тепло, покойно и не тесно. Помолитесь, чтобы и меня Господь научил этой единственно нужной науке. Благодарю Вас и всех, особенно помолившихся и воздохнувших обо мне в годовщину моей разлуки со всеми Вами. Этот год и дальность расстояния не только не охладили моего сердца, но я еще больше люблю всех Вас о Господе и всем благожелаю. Будьте здоровы, мирны и благополучны и да хранит Вас всех Матерь Божия и святые Святители наши. Мир всем и Божие благословение.  Грешный А. П.

О. Иннокентий плох, если скончается, пришлю телеграмму и вы все тогда помолитесь об упокоении души его, все почитайте о нем псалтырь, хотя по одной кафизме в день в течении шести недель, а усердные и до году.

12. 14/27 — XII. Пишу Вам, добрейшая В. А. не только по своему желанию, но и по просьбе умирающего о. Иннокентия, которого только что навещал. Исхудал он до неузнаваемости и говорит еле слышно; положение его безнадежное, рвота постоянная, началась икота, по моему предсмертная. Духом он бодр, со всеми примирен, предался воле Божией, по христиански ожидает смерть, а когда я уходил, то он не будучи в состоянии поклониться сделал руками жест говоря: «прошу вас от меня передать поклон всем», что я и спешу исполнить. Да укрепит его Господь! Прихворнул и я немного от простуды. Поболело горло, теперь лучше. Пусть никто не гневается за редкое получение от нас писем, — теперь почта будет ходить реже и к нам и к вам: больше месяца нет у нас писем. Болит сердце за всех вас. Всей вашей семье и Вите, всем верным Божие благословение и поклон. А. П. П. К. Зверев.

1 отд. 4 р. 1928г.

13. 31/ХII — 13/I. 1928. Вступая в новолетие, приветствую Вас и всех, посылаю Вам благословение и искренние пожелания всего лучшего в этой многоскорбной земной жизни. Благодарю Вас за заботы в уверенности, что Господь Сам воздаст Вам Своими богатыми милостями. Камилавки в свое время получил, благодарю тех, кто соорудил их так хорошо и благодарность немедленно послал с извещением. Мы пока живы и здоровы, но вестей не имеем почти два месяца. т. к. доставка почты еще не наладилась, а на аэроплане еще по-видимому не надумали. О. Иннокентия похоронили, горько оплакав потерю его. Но на все воля Божия. Он умер примиренные со всем и со всеми, не произнося ни одного слова ропота или злобы. Мир и благословение Вам. П. К. Зверев. 1 отд. 4 р.

(От о. архим. Иннокентия имеются, адресованные в Воронеж два письма. Одно с этапного пути в Соловки от 16 апр. 1927 г., в котором он пишет: «Завтра Вербное Воскресенье) будем в Ленинграде и, наверное, пробудем и Пасху. Я и все мои спутники чувствуют себя бодро и здоровы». Другое — из Соловков. «Мы по милости Божией пока живы, мое здоровье только не совсем порядочное, желудок капризничает, но это милость Божия. Одна у нас радость и утешение это церковь, где находим абсолютный душевный покой, забываются все жизненные невзгоды далекого севера. В церковь имеем возможность ходить почти ежедневно. Вот тут в уголке, в тиши молитвенно и вспоминаются лица, с которыми так или иначе приходилось в жизни встречаться и когда всех вспомнишь, легко, легко на душе станет, уходишь из храма обновленным и ободренным. 20 авг./2 сент. Остров Соловки. 1 отд. 6 рота» – ред.).

14. 7/20 — I. Только теперь имею возможность отправить Вам желаемую Вами открытку с видом Варваринской часовни. Не могу словами выразить моей глубочайшей благодарности за все решительно и могу лишь молиться за Вас пока Господь даст жизни. Да хранит Вас Бог от всех козней дьявольских ради Вашего чистого и бескорыстного усердия! За молитвы многих я пока жив и здоров. Особенно по сердцу пришлось мне Ваше пожелание к празднику не чувствовать острой боли и тоски. Спаси Господь. Но сердцу человеческому трудно сделаться даже мало чувствительному. Я же кровно соединен со своей паствой и не могу не молиться за нее и не беспокоиться о ее благополучии, мире, здравии, спасении. Вам, Вашим родным и всем мир и Божие благословение. Благодарность. Сана на адресах никто не пишите. П. К. Зверев. 1 отд. 4 р.

15. 31/I—13/II. 1928. Грустно, что никто из вас не получает от меня писем, но это происходит лишь от того, что теперь зима и почта не может ходить аккуратно. Но вот меня удивляет, что Вы до сих пор еще не знаете о кончине о. Иннокентия. почившего в самый сочельника 24 декабря в три часа утра, а я извещал его родных телеграммой. Завтра уже 40-й день справляем молитвенно. За ваши молитвы я, по милости Божией, жив и здоров, как и прочие, всем пишу при всякой возможности. Сердечно благодарю за присланные 20 руб. от 1/14 января. Мои мирские именины были 28 февраля, а день рождения 18 февр. От вас также мало доходит вестей, хотя знаю, что вы все пишете и помните и молитесь. Если не получаете писем от меня, то никто да не думает, будто я кого извлек из своего сердца или памяти: всех о Господе люблю, помню и благодарю и благословляю. Дай Бог вам всем всякого благополучия. Всегдашний богомолец П. К. Зверев. 1 отд. 4 р.

16. 18/II — 2/III. Вот и первая неделя Великого Поста приходит к концу и теперь надо уже поздравлять с праздником Благовещения, и я поздравляю тебя и всех решительно, молитвенно желаю всем проникнуться небесной радостью и еще большей любовью к Виновнице нашего спасения, нашей Заступнице и Покровительнице. По милости Божией я жив и здоров и бодр и духом, все упование мое возлагаю на Господа. Как-то Господь Вас милует? здоровы ли? благополучны ли? Давно от вас получены еще декабрьские письма, а за это время ничего нет. Видимо, что вы еще не получили извещения телеграфного о кончине 24 декабря о. Иннокентия, которому справили уже и сороковой день 1-го февраля. Я буду писать теперь лишь раз в неделю, а потому и не ждите чаще и не думайте, что я не пишу, если не будете получать. Всех благодарю за память и молитвы и за поддержку. Все это ободряет и утешает в далекой разлуке. Но любовь нельзя связать и она действует на расстоянии и молитвенно соединяет людей воедино и перед Богом мы всегда вместе. Когда откроется навигация, то вы каждую неделю высылайте по пять ди. и трикир. свечей: стеарин не надо, также не надо мыла, но в первой посылке пришли клобук, лишь уложи его получше, чтобы не помять его. Прошу молитв. Тебя и всех благословляю. Господь да хранит всех во здравии и благополучии. С любовию А. П.

17. 4/III. Вы наверное удивитесь, получивши эту открытку — первую от меня в ряду других Вам и другим. Но не удивляйтесь, а примите за необходимость только. И открытку и письмо Ваше получил. За все глубоко благодарю Вас. Не могу выразить словами, как я ценю Ваши заботы и как горячо благодарен Вам. Ваше участие и Ваше попечение скрашивает нашу жизнь и подбодряют дух наш. Если я стал дорог и близок Вам от того, что много выстрадали за меня, то что сказать мне о том, как Вы все мне дороги и близки, когда я и страдал и страдаю за Вас всех, да вы спасены будете, но я не унываю и за все Господа благодарю, хотя и не знаю, увижу ли Вас, или мне придется сложить свои кости около нашего почившего. Да будет воля Господня. Весьма утешен известием о том, как вы молитесь за почившего, что подаете милостыню и читаете Псалтирь. Все это — самое нужное для почивших. все это — насущное питание их душ. За все воздаст Вам Господь. Слава Богу, жив и здоров. Зима у нас сиротская, холодов больших не бывает вследствие близости моря; у вас холоднее. Но сырость н влажность воздуха неблагоприятно отзываются на организме — ноют кости, часто простуживаюсь, немного опухают ноги от ослабления сердечной деятельности. Сколько возможно, подлечиваюсь и, конечно, берегусь. От А. М. И. получаю редко, хотя до сих пор писал всем часто. Теперь открытки с видами отменены, и я могу писать лишь раз в неделю кому-либо. Прошу Вас всем передать мой привет, поклон и прочее. За всех молюсь непрестанно, всех искренно желаю видеть. Не будем ослабевать духом в скорбях, будем жить надеждой на милосердие Божие. Попросите молитв Ф. М.

18. 25/II — 9/III. Сердечно благодарю вас всех за память моей хиротонии и рождения, а главное за ваши молитвы и за то, что сердцем не разлучаетесь со мною. Но не смог исполнить Вашего поручения и передать о. Иннокентию Вашего привета, т. к. незабвенный для меня о. Иннокентий предстоит уже Престолу Божию и, освободившись от всякия болезни, печали и воздыхания молится за всех его поминающих и любящих. Я до прибытия сюда никак не предполагал столь быстрого течения его болезни, но здесь для меня стало ясно, чем он болен и что дни его сочтены. С этого момента я стал готовить его к исходу, не скрывая от него. Сначала тяжела была для него мысль о смерти, но зятем он вполне примирился с нею и покорился воле Божией. Осиротел теперь его «келлейник», но пусть не сокрушается, если Господь приведет мне вернуться, тогда Витя уже подрастет и станет уже вместе с о. протодиаконом мне прислуживать. Для него я храню нательный крестик о. Ини. Я по милости Божией пока жив и здоров. Работаю по счетоводству в продовольственном складе, где занимаются одни священники. Тут же живу в малой комнатке вместе с Пр. Григорием, Еп. Печерским из Нижнего. Но здесь пребываю лишь телом, духом же всегда с вами и среди вас, всегда благословляю вас и благожелаю вам. Всех, конечно, помню и всем прошу передать мои поклоны и благожелания. Господь да поможет Вам во всем. Благословение Косте и Вите. Надеюсь, что и впредь Вы будете писать мне о себе и о своих.

19. 24/III н. ст. Глубокоуважаемая н предобрая наша печальница и благодетельница. Если я от юности приучал себя с любовью относиться даже и к тем, кто питал ко мне враждебные и неприязненные чувства, то отсюда можете заключить какою благодарностью и благорасположенностью наполнено мое сердце вниманием тех, кои и любят меня и творят мне добро, хотя и незаслуженно с моей стороны. Но если бы и сего не было, то все равно мое сердце было бы полно любовью, как и есть это, т. к. духовная связь крепче всяких других отношений, ибо мои чувства диктуются мне моим долгом и моими обязанностями. И как Вам, так и мне не придется доказывать мои чувства, ибо вы все хорошо знаете, что переживал и переживаю я ради вашего истинного и вечного благополучия. По любви к вам я и ехал к вам, зная точно, что предстоит мне, любовь же к вам ко всем и разлучила нас, дав вам возможность своими заботами н попечениями соучавствовать мне в настоящем положении. Но зная расположение ко мне и любовь многих, я не обольщал себя мыслью о любви хотя бы большинства. Но я всех люблю и о всех скорблю и всем желаю полного благополучия и духовного и душевного и просто телеснаго. Хотя я и интересуюсь вашей жизнью, но я ничего не знаю и за многое тревожусь, хотя теперь и ни за что не отвечаю. А вы неопытны и многое вам неизвестно, вследствие чего и ошибки ваши не столь преступны могут быть. Те же, кои должны бы были указать вам правильный путь, кое о чем умалчивают по личным соображениям. Вас и всех приветствую пасхальным приветствием, храня всех в моем искренно любящем сердце.

20. 3/16 июля 1928 г. «Скорби сердца моего умножишася. Ближнии мои отдалече меня сташа и нуждахуся ищущии душу мою. Аз же незлобою моею ходих и на Господа уповая не изнемогу». Такими словами, или вернее чувствованиями от… сердца пишу тебе, получив письмо от арх. Михаила и от других. Меня считают еретиком, раскольником, обновленцем. Благо мне яко смирил мя Господь, приемлю сию клевету и поношение, яко от руки Господа, во избавление от множества грехов моих. Буди имя Господне благословенно отныне и до века. Но болит душа моя смертельно о тех, кои так дьявольски хитро обмануты и разделены и поставлены на ложный и опасный путь, совершенно не церковный, хотя и прикрывается как будто чем-то церковным. Мне не следовало бы себя оправдывать в глазах тех, которые хотя и со слезами любви и скорби все же нашли в себе возможность допустить будто я со всеми прочими братьями отступил от истины и в чем-либо, хотя в малом перекинулся на сторону лжи, обмана, ереси или раскола. Благодарю Господа, за то, что благодатью Его есмь то, что был и что есмь; да если бы я и в малом чем самом поступился бы, то давно был бы со своими детьми, а сего нет. Я никого не упрекаю. Наоборот вседушевно скорблю, что детей обманули и восстановили против отца, им самоотверженно служившего и за свое служение надолго от них оторванного. Наша совесть спокойна, мы сделали все, что требовалось и пусть никто не смущается. Успокой М. моего, пусть не верит никаким наветам вражиим, и не сомневается в чистоте моего православия. Молю Бога открыть глаза искренним верующим и собрать всех воедино. Тебе и родным привет и поклон. П. — Отец (На это письмо дается далее пояснительный отклик в письме ссыльного прот. о. I. Андреевскаго).

21. 12 — 25/XII. От всего сердца приветствую вас, преподобнейшая, а через Вас без исключения всех моих о Господе чад духовных с праздниками Р. Хр. и Крещения. Непрестанно молю Господа нашего да хранит Он вас всех в правой вере, в мире, здравии и благополучии и да благословит Своим небесным благословением. Искренно благодарю Вас и всех за молитвы, память и поддержку. Мысленно всегда с вами и среди вас, особенно в дни наших праздников, когда вы собираетесь в храме, где некогда бывал и я свами и утешался во взаимном общении о Господе. Несмотря на то, что я давно уже выбыл от вас, ваша жизнь и ваши интересы по прежнему близки и дороги моему сердцу, как собственные, если не больше, так как из-за служения моего вашему спасению я нахожусь в настоящем положении и месте. Всегда хочется писать каждому из вас, но я могу писать лишь два письма в неделю, а потому приходится и в этом иметь воздержание, прося вас всех не огорчаться на меня за не писание всем, хотя всех содержу в моей молитвенной памяти и в моем сердце. Всем передайте мой поклон, привет, благословение, особенно поклонитесь родным А. М., Ш., К., и попросите их принять самое искреннее и совершенное сочувствие в постигшем их новом испытании, кончине раба Божия Бориса, душу коего да упокоит Господь со святыми Своими. Веруем, что Господь со всеми творит, по Своей благой воле, а стало быть лучшее. Я дважды писал Шуре через А. М., но вижу, что она не получила. Весьма редко и я получаю от нее, хотя люблю их воистину. Памятую праведного старца пр. Митрофана, земно-кланяюсь ему, благодарю за молитвы и память, и желаю ему пребывать в милости Божией. Не перечисляю никого поименно за неимением места. Я за ваши святые молитвы пока жив и здоров и на новом своем, уединенном и пустынном местожительстве. Бодр духом, покоряюсь воле Господней, меня не оставляющей скорбями и испытаниями. Теперь навигация закрылась и почта будет реже еще. Если будете писать, то присылайте открытки на ответ, т.к. нам трудно доставать открытки. Передайте сестре Митроши, что я молюсь за их болящую и призываю на всю семью их Б. . Все присланное получил с благодарностью. Не ослабевайте в молитвах и доброделании, да сподобимся все в свое время милости Господни. Поклон и просьба о молитвах Ф. М. Предаю вас всех Господу и Его Пречистой Матери. С любовью о Господе грешный А.П.

1929г. (Письмо в Москву).

22. 2/15 — I. С праздниками еще продолжающимися поздравляю тебя и роднулю, а также всех тебя окружающих. Кстати и поздравляю и с маленьким юбиляром — 2/11 исполняется десять лет со дня хиротонии. Слава Богу за все, что пришлось мне за это время пережить и переживать. Нынешний раз как то особенно грустно и скорбно я встретил и провожу праздники, как никогда раньше — ведь шестые праздники провожу вне дома, не с теми, с кем бы желалось. Но все это решительно надо терпеть. Ну, что делать. Не так живи, как хочется, а как Бог велит. Писем ни от кого давно не получаю, наверное вследствие закрытия навигации и сообщения на лодках, которые не могут часто курсировать. Наверное и от меня стали реже приходить, хотя могут быть и другие не зависящие от нас причины. Я пока за Ваши молитвы жив и здоров. Постоянно вспоминаю всех и особенно тебя и роднулю. Перед именинами Ж. я писал тебе и ей поздравление. Как то живет и чувствует В., а также В.? Как здоровье А., у которой живет В.? Что же ее муж? Неужели все еще не вернулся? Как то ты живешь? Как роднуля? Что А.Б.? Страшно жалею ее. Поправилась ли твоя хозяюшка? Обо мне не беспокойся, пока у меня все есть, слава Богу, и мне не присылай денег, чтобы не отрывать от себя, о том же прошу и род-нулю. Много раз я спрашивал К., но ни разу никто не написал мне о них. У нас по-видимому настала настоящая зима с ветрами и метелями так, что ветер едва не валит с ног. Поклонись Ю., которая наверное не забыла еще меня. Поздравляю ее с праздниками и желаю всего лучшего. Живу в уединенном и пустынном месте на берегу глубокого морского залива, никого не вижу, кроме живущих вместе и могу воображать себя пустынножителем. Ю. мне ничего не пишет и я не знаю отзыва об акафисте. (Архиепископ Петр, живя в молитвенном устроении духа, имел вдохновение в своем заключении написать акафист Преп. Герману, Соловецкому Чудотворцу, который составлен в прекрасном классическом стиле и имеется заграницей в рукописи. – ред.). Если знаешь напиши. Поклонись решительно всем начиная с родных и кончая окружающими тебя. Очень соболезную Ш.Ш. и ее маме с Колей, по случаю кончины раба Божия Бориса. Кланяйся А.М., а также А.М.С., которую поздравляю со днем Ангела 3/II. Сам лично не имею возможности писать. Поклонись и М.А. с О.А. и А.Г.

Будьте здоровы все. Господь да хранить Вас. Прошу молитв обо мне. Да сотворить Господь со мною по милости Своей. За всех молюсь и всех благословляю, благодаря за все. С любовью.

23. 9/22—I. Поздравляю тебя о.Митрофан и всех с праздником Сретения Господня и молитвенно желаю всем здравия, спасения и всяких милостей Божиих. В этот день исполнится уже десять лет со дня моей хиротонии, а потому в этот день прошу особенно помолиться за меня, да сотворить Господь со мною Свою милость, да дарует мне еще послужить св. Церкви терпением перенесением безропотным всех скорбей н напастей, покорностью Воле Божией, смирением любовью к ближним, наипаче к моей пастве и молитвами за нее. А если Бог пошлет по мою душу, то, и смертью вдали от близких сердцу. Много мыслей теснится в моей душе, но тесна и мала для них открытка, а потому я и не делюсь ими с вами, хотя бы и желалось. По милости Божией за молитвы многих я пока жив и сравнительно здоров, если не считать ревматических болей в костях. А тяжело и грустно вдали от могилки о. Иннокентия. Молитвенно вспоминал я его, благодаря Господа за то, что Он избавил его от этой жизни и вселил его там, идеже несть болезнь, печаль и воздыхания. Часто вспоминаю о.Пафнутия, но не знаю где он н как живет. Не будешь ли так добр, не наведешь ли о нем справки, поклонись ему, передай ему мое благословение и скажи, что я по старому о нем помню и к нему отношусь, молитвенно желаю ему спасения и всяких милостей Божиих. По случаю зимы почта еще не наладилась и я не получаю давно писем ни от кого. Наверное и вы также, хотя я каждую неделю кому-либо пишу по письму. У нас начались порядочные морозы, и зима вступила в свои права. Как то вас Господь милует? Всем без исключения верным Господу прошу передать мир, благословение и поклон. Всех да хранят молитвы Матери Божией и святых Митрофана н Тихона и Антония, великих Святителей Воронежских. Я по-прежнему живу в уединенном н пустынном месте, за все благодаря Господа и во всем смиренно покоряясь воле Его. Прошу тебя быть смиренным, не думать о себе высоко, молиться Господу и не впадать в обольщение и прелесть лукаваго, который силится прельстить аще возможно и избранных по слову Господа. Мир ти и всем.

ПИСЬМО  О СМЕРТИ АРХИЕПИСКОПА ПЕТРА НЕИЗВЕСТНОГО ЛИЦА К НЕИЗВЕСТНОМУ.
(Имя умершего маскируется от цензуры именем некоей общей родной и любимой.)

Вчера узнала из вернейшего источника о нашей незабвенной. Оказывается наша любимая совсем стала поправляться и даже была весела, но вдруг от сердечного припадка (так предполагают) скончалась. Причастилась и была в очень хорошем настроении. С нею было несколько человек ее же духа, но все же не смотря на это ее положили в могилу без отпевания и без одевания, в общую могилу, которая зарывается по мере наполнения ее. Когда же было так сделано, то товарищи мусульмане возмутились, что наши своего собрата так похоронили н стали им советовать — требовать и сами требовали, чтобы его вынуть и похоронить, как полагается, что и было сделано, но через несколько дней эта могилка дорогая и все другие были сравнены с землей. Какой кошмар! Но это правда. Господи! Можно ли было думать — наша родная будет так похоронена! Конечно, на все Господня воля!

ПИСЬМО ПРОТОИЕРЕЯ О. ИОАННА АНДРЕЕВСКОГО ИЗ ССЫЛКИ В СРЕДНЕЙ АЗИИ ПО ПОВОДУ СЕРГИАНСТВА И ПИСЬМА АРХИЕПИСКОПА ПЕТРА от 3/16 июля 1928 г.

Станция Карменэ, г. Кинимех.

10/23 — vI, 1929 г. «…Не знаю, я, что сейчас происходит в церковной жизни родного края, но душа болит уже и от того, о чем слышишь. Очень грустно, что люди так легко, лишь по курсу ветра, меняют образ своих мыслей и направлений. Смена позиций, (то обновленчество, то раскаяние в нем и возвращение в Православие, то новое опять уклонение — утонченное), несомненно колеблет веру чад Божиих, раскалывает сердца их и создает тяжелую атмосферу для молитвы… Разве можно спокойно молиться там, где допущена общецерковная погрешность, когда при сознании ее неизбежны в душе разлад и раздвоение? Где тогда укрыться мятущей душе от окружающей неправды, где тогда проверить свою жизнь, если бы зерцало церковное все искривилось и вся церковь, этот глашатай чистой правды, сама вдруг запятнала бы свою совесть. Но благодарение Богу, этого еще не было, нет и теперь. Если в одном месте какая либо община меняла свой облик православия, то в другом месте, другая община хранила и хранит свою чистоту. Так было раньше, так есть и сейчас. И никогда не будет того, чтобы вся Церковь в целом утратила бы свою чистоту, погрешила бы и искривила бы свое зерцало. В этом нас убеждает непреложность обетования Самого Христа Спасителя о неодоленности во веки окормляемого Им церковного корабля. Посему — да не смущается сердце наше, паче да не отчаевается при всякой происходящей в церковной жизни «сумятицы». Истина есть и будет хранима всегда. Требуется только, по заповеди апостола, зоркость духовная и бдительность молитвенная, чтобы чувствовать, где она, и не потерять в суете жизни. Если когда, то теперь нужно усерднее просить Господа: «не отвержи мене от лица Твоего и Духа Твоего Святого не отыми от мене».

Благодарю Вас за копию письма дедушки (Архиепископ Петр, имя которого скрывается от цензуры – ред.). Оно меня очень порадовало и утешило. С Вашим анализом и пониманием его содержания не могу и я не согласиться. Если раньше в двух открытках он некоторыми выражениями давал невольные поводы говорить о нем, что он не совсем разделял тогда нашей точки зрения на церковные события, но теперь после этого письма и известной его просьбы: «успокойте моего Митрофана», — приятно убеждаешься, что он наш и с нами. Он знал нашу настроенность и направление и если умолял Господа о сохранении нас в правой вере, то значит, не только сам был в таковой же настроенности, но еще горел молитвенным желанием, чтобы мы всегда пребывали в ней, как угодной Богу. Иначе, он, действительно, просил бы не о хранении нас в правой вере, какую мы имеем, а о вразумлении нас. И не одними только словами молитвы желал укрепления нам в нашем настроении, но и самым делом жития своего в уединенном пустынном месте после испытаний. Какие же могут быть еще другие разговоры вокруг его имени и какие основания у отошедших заявлять, что «совесть их спокойна, так как они идут по стопам нашего любимого»? Неужели же это имело место в обращении к верующим? Ведь для этого нужно иметь самые наияснейшие и наитвердейшие совершенно бесспорные основания. А где они? Если нет таковых, то это заявление есть поклеп обиднейший и тяжко грешный, рассчитанный на то, чтобы его авторитетом склонить верующих и прикрыть им свой грех, якобы послушанием «любимому». Здесь уже выходит, не принцип имеет доминирующее значение, а персона, и следование за ней без особых рассуждений. Так в Церкви быть не должно. Мне в высшей степени приятно, отрадно и утешительно, конечно, убедиться в том, что он наш и с нами: но, если бы паче чаяния, он был иного настроения и направления, то следовать за ним «спокойно» нельзя, как бы ни был велик авторитет его персоны. Принцип Истины Святой должен всегда стоять выше и дороже всего. Да упокоит Господь его душу в селениях праведных. Мы должны горячо молиться о нем, как послужившем до конца нашему спасению своими скорбями, испытаниями, молитвами и смертью в пустынном месте. Удивительное дело; в своей обычной молитве о нем за три-четыре месяца приблизительно до его смерти, я почувствовал какую-то особую легкость при возношении его имени и все это время так было легко н сладко молиться за него… Это обстоятельство, мне оторванному от всего и ничего не знающему о происходившем тогда, подсказало, что он — наш, и с нами. Это какое-то было дивное внутреннее знамение. А последующее известие (просьба об успокоении Митрофана и так называемые предсмертные письма, дошедшие до меня через три месяца после его смерти) с несомненностью уже внешним образом подтвердили это. Я, по крайней мере, так думаю и не знаю, можно ли еще думать иначе?

ПОСЛАНИЕ ЕПИСКОПА АЛЕКСИЯ К ПРАВОСЛАВНОМУ КЛИРУ И МИРЯНАМ ВОРОНЕЖСКОЙ ЕПАРХИИ.

«Для меня нет большей радости, как слышать, что дети мои ходят в истине» (3Ин. 1, 4).

Стоя на страже Православия и зорко следя за всеми проявлениями церковной жизни не только во вверенной нашему смирению епархии, но и вообще в патриархате, мы к великому нашему прискорбию обнаружили в последних деяниях возвратившегося к своим обязанностям Заместителя Патриаршего Местоблюстителя Сергия, Митр. Нижегородского, стремительный уклон в сторону обновленчества, превышение прав и полномочий, представленных ему, и нарушение св. канонов (решение принципиальных вопросов самостоятельно, перемещение и увольнение архиереев без суда и следствия и т. п.). (Св. Кирилла пр. 1; Ап. пр. 34).

Своими, противными духу Православия, деяниями, Митр. Сергий отторгнул себя от единства со Святой, Соборной и Апостольской Церковью и утратил право предстоятельства Русской Церкви.

Православные святители и пастыри пытались всячески воздействовать на Митр. Сергия и возвратить его на путь прямой и истинный, но «ничтоже успели».

Ревнуя о славе Божией и желая положить предел дальнейшим посягательствам Митр. Сергия на целость и неприкосновенность Святых канонов и установленного церковного порядка и незапятнанно сохранить каноническое общение со своим законным Главою, Патриаршим Местоблюстителем, Высокопреосвященнейшим Митрополитом Петром Крутицким, — Высокопреосвященнейший Митрополит Иосиф и единомысленные с ним православные архипастыри осудили деяния Сергия и лишили его общения с собою.

Будучи волею Божиею и благословением Заместителя Патриаршего Местоблюстителя Серафима, Архиепископа Угличского, от 16/29 февраля 1927 года, обличен высокими полномочиями быть стражем Воронежской Церкви, с оставлением одновременно и Епископом Козловского округа, и вполне разделяя мнения и настроения верных Православных иерархов и своей паствы, отныне отмежевываюсь от митр. Сергия, его Синода и деяний их, сохраняя каноническое преемство через Патриаршего Местоблюстителя, Митрополита Петра.

Назначенного Патриаршим Местоблюстителем Высокопреосвященнейшим Петром Митрополитом Крутицким от 16-го декабря 1925 года третьим в заместители Патриаршего Местоблюстителя Высокопреосвященнейшего Иосифа, — избираю своим духовным руководителем.

Молю Господа, «Да сохранит Он мирну страну нашу», да утвердит и соблюдет Церковь Свою Святую от неверия, ересей и раскола и дарует нам ревность и мужество «ходить в оправданиях Своих без порока».

Управляющий Воронежской Епархией Епископ Козловский Алексий.

Печать. Январь 9/22 дня 1928 года.

Память св.Филиппа Митрополита Московского. Воронеж.

 

Глава 6.
Виктор, епископ Глазовский и Воткинский.

Епископ Виктор (Остроградский) был в ссылке с 1922 г. по 1925 г. По возвращении, опротестовал воззвание Митрополита Сергия и был в концлагере 1928-1931 гг. Весной 1931 г. свидетели его видели на Май-Губе счетоводом ларька. Он говорил: «впереди сплошное страдание». Летом 1931 г. из концлагеря он был освобожден и сослан на 3 года в Архангельске край на берег Онеги. Здесь будто бы судьба его связана с Митрополитом Иосифом и Епископом Дамаскиным, но потом, в 1933 году, они по отдельности были отправлены в Сибирь и Епископ Виктор исчез бесследно.

Приняв великий подвиг борьбы за истину и тем решившись на прямой путь мученичества за нее, Епископ Виктор дерзновенно исповедал ее в приводимых ниже письмах-посланиях. Эти письма послужили основанием для духовного управления или епархиального совета Глазовской епархии мужественно отказаться от возглавления Митрополита Сергия. Счастье духовной поддержки и единства с паствою выражено в резолюции Епископа Виктора на постановлении этого управления от 22-го декабря 1927 г.: «Радуюсь благодати Божией, просветившей сердца членов Духовного Управления в сем трудном и великом деле избрания пути истины. Да будет решение его благословенно от Господа, и да будет оно в радость и утешение всей паствы нашей и в благовестие спасения ищущим спасения во Св. Православной Церкви».

Кроме приводимых четырех документов есть еще пять из переписки Епископа Виктора, рисующих историю местной церковной борьбы в подробностях.

Проф. И. М. Андреев, который находился на о. Соловки, в Соловецком Концлагере, вместе с Владыкой епископом Виктором Остроградским с 1928 по 1930 г., сообщает следующие сведения.

«С 1928 по 1930 гг. включительно, Епископ Виктор находился в 4-м отделении СЛОН (Соловецкий Лагерь Особого назначения), на самом острове Соловки и работал бухгалтером Канатной фабрики. Домик, в котором находилась бухгалтерия и в котором жил владыка Виктор, находился вне кремля, в полуверсте от кремля, на опушке леса. Владыка имел пропуск для хождения по территории от своего домика до кремля, а потому мог свободно (якобы «по делам») приходить в кремль, где в роте санитарной части, в камере врачей, находились: владыка епископ Максим (Жижиленко), первый катакомбный епископ и доктор медицины, вместе с врачами лагеря доктором К. А. Косинским, доктором Петровым и мною. Все мы четверо были церковно-православными людьми, не признававшими митрополита Сергия после его «Декларации» и состоявшими в лоне так называемой «Катакомбной Церкви», за что и отбывали наказание. Владыка Виктор приходил к нам довольно часто вечерами и подолгу беседовали по душам. Для «отвода глаз» начальства роты, обычно мы инсценировали игру в домино, за чашкой чая. В свою очередь мы все четверо, имевшие пропуска для хождения по всему острову, часто приходили, тоже якобы «по делам», в домик на опушке леса, к владыке Виктору. В глубине леса, на расстоянии одной версты, была полянка, окруженная березами. Эту полянку мы называли «Кафедральным собором» нашей Соловецкой Катакомбной Церкви, в честь Пресв. Троицы. Куполом этого собора было небо, а стенами — березовый лес. Здесь изредка происходили наши тайные Богослужения. Чаще такие богослужения происходили в другом месте, тоже в лесу, в «церкви» имени св. Николая Чудотворца. На богослужения, кроме нас пятерых, приходили еще и другие лица: священники о. Матвей, о. Митрофан, о. Александр; епископы Нектарий (Трезвинский), Иларион (викарий Смоленский), и наш общий духовник, замечательный духовный общий наш руководитель и старец — протоиерей о. Николай Пискуновский. Изредка бывали и другие заключенные, верные наши друзья. Господь хранил наши «катакомбы» и за все время с 1928 по 1930 г. включительно мы не были замечены. Владыка Виктор был небольшого роста, полный, пикнической конституции, всегда со всеми ласков и приветлив, с неизменной светлой радостной тонкой улыбкой и лучистыми светлыми глазами. «Каждого человека надо чем-нибудь утешить» — говорил он и умел утешать всех и каждого. Для каждого встречного у него было какое-нибудь приветливое слово, а часто даже и какой-нибудь подарочек. Когда, после полугодового перерыва, открывалась навигация и в Соловки приходил первый пароход, тогда, обычно, владыка Виктор получал сразу много вещевых и продовольственных посылок с материка. Все эти посылки через несколько дней владыка раздавал, не оставляя себе почти ничего. «Утешал» он очень многих, часто совершенно ему неизвестных заключенных, особенно жалуя так называемых «урок» (от слова «уголовный розыск»), т. е. мелких воришек присланных как «социально вредных», «по изоляции», по 48 статье.

Беседы между владыками Максимом и Виктором, свидетелями которых часто бывали мы, врачи санитарной части, жившие в одной камере с владыкой Максимом, представляли исключительный интерес и давали глубокое духовное назидание. Оба владыки любили друг друга, неторопливо, никогда не раздражаясь и не споря, а как бы внимательно рассматривая с разных сторон одно сложное явление. Владыка Максим был пессимист и готовился к тяжелым испытаниям последних времен, не веря в возможность возрождения России. А владыка Виктор был оптимист и верил в возможность короткого, но светлого периода, как последнего подарка с неба для измученного русского народа. В конце 1930 г. владыка Виктор кончил свой трехлетний срок концлагеря, но вместо освобождения был отправлен на Май-Губу. Больше я с ним не встречался и о судьбе его ничего не слышал».

ПИСЬМО К МИТРОПОЛИТУ СЕРГИЮ ОТ ОКТЯБРЯ 1927 г.

Ваше Высокопреосвященство, Милостивый Архипастырь и Отец, Дорогой и Глубокочтимый Владыко.

Сейчас получил Ваше благословение на награждение одного из протоиереев г. Вятки митрой и увидел Вашу знакомую дорогую надпись, и от такой неожиданности сердце наполнилось забытой отрадой и прежним благоговением к Вам, с которым я оставил Вас год тому назад. Слёзы невольно потекли из глаз — это слёзы любви к отцу и благодарности Богу. Пусть эти слова будут свидетельствовать Богу о том, что я вовсе не хочу обидеть Вас, посылая Вам это письмо. Я пишу его от скорби за святую Православную Церковь.

Дорогой Владыко. Ведь не так давно Вы были доблестным нашим кормчим, и для всех нас вожделенным нам первопастырем, и одно воспоминание святейшего имени Вашего вливало в сердца наши бодрость и радость. И вдруг — такая печальная для нас перемена: умы наши колеблются, сердца потеряли опору и чувствуется, что мы снова остались без руководителя и защитника от нападающих на нас, — и это с тех пор, как окружили Вас советчики Ваши.

Души наши изнемогают, ужас от созерцания того, что теперь происходит кругом в Церкви, подобно кошмару давит нас, и всех охватывает жуткий страх за будущее Церкви. Там далеко, задумал отложиться Ташкент, тут бурлит и возмущается Ленинград, здесь стенает и вопиет к Небу Вотландия и опять бунтует Ижевск, а там в скорби недоумения приникли к земле Вятка, Пермь и пр. города, а над всеми сими готовится вот-вот произнести свой решительный суд Москва.

Ведь везде пошло одно лишь разрушение Церкви и это в «порядке управления». Что это такое? Зачем это? Неужели св. Церковь мало ещё страдала и страдает от «внешних». И какая может быть польза от этих разрушающих мир гибельных распоряжений. Вот взять и нашу, едва увидевшую свет Вотскую епархию. Как рад был народ, и как бы в ней могла развиваться церковная жизнь. И вдруг в угоду «злому гению», из-за корыстных и злобных его целей и происков, а также ради личных вожделений эта, едва начавшая через Вас жить епархия, — уже разрушается. Не справедливо ли было перед Богом и людьми одним Вашим распоряжением утвердить её бытие в территориальных границах Вотской области, за что благословило бы Вас небо и земля.

Ведь за это говорит сама Истина: народ, объединённый в гражданском отношении необходимо объединить и в церковном, а не давать из меркантильных соображений дробить его на пять частей.

Владыко, пощадите Русскую Православную Церковь — она вручена Вам, и от Вас много зависит не давать разрушать её в порядке управления. Пусть не подвергается порицанию всечестная глава Ваша, и да не будет причин к расколам и отпадениям от Церкви. Если же этого не будет сделано — соблюдено, то свидетель Бог и Ангелы Его, в Церкви произойдёт великий раскол, от которого не спасёт и предлагаемый Собор, который теперь сам уже заранее называется именем, которое лучше не произносить.

Возведи окрест очи твои с вершины умственной горы и виждь чада твои (Ис. 60:4), как волнуются и страдают они, и будь нам виновником мира и споспешником покоя Церкви. О сём просим и молим св. душу Твою.

Да будет всегда с Вами помощь Божия, ограждающая Вас от зла, укрепляющая в добре, утверждающая в мудрости первоиерарха, ободряющая в избрании пути истины.

Припадая к свящ. стопам Вашим, Ваш нижайший послушник и богомолец Еп. Виктор.

ВТОРОЕ ПИСЬМО ЕМУ ЖЕ ОТ 16 ДЕКАБРЯ 1927 Г.

Ваше Высокопреосвященство, Милостивый Архипастырь, Глубокочтимый и дорогой Владыко.

В октябре месяце я с сыновней любовью возымел дерзновение высказать Вашему Высокопреосвященству свою скорбь по поводу начавшегося губительного разрушения Православной Церкви «в порядке управления».

Таковое разрушение Церкви Божией есть вполне естественное и неизбежное следствие того пути, на который поставило Вас Ваше «воззвание 16 июля», и которое для нас смиренных и боящихся Бога и для всех христолюбивых людей является совершенно неприемлемым.

От начала до конца оно исполнено тяжёлой неправды, и есть возмущающее душу верующего глумление над святой Православной Церковью, и над нашим исповедничеством за истину Божию. А через предательство Церкви Христовой на поругание «внешним», оно есть прискорбное отречение от Самого Господа Спасителя.

Сей же грех, как свидетельствует Слово Божие, не меньший всякой ереси и раскола, а несравненно больший, ибо повергает человека непосредственно в бездну погибели, по Неложному Слову: «иже отречется Мене пред человеки» и проч.

Насколько было в наших силах, мы себя самих и нашу паству оберегали, чтобы не быть нам причастниками греха сего, и по этой причине само воззвание возвратили обратно. Принятие воззвания являлось бы пред Богом свидетельством нашего равнодушия и безразличия в отношении к Святейшей Божией Церкви, Невесте Христовой.

По страху же Божию для меня явилось теперь неприемлемым уже и Ваше распоряжение о моём перемещении: боюсь, — как пишет мне один святитель, — не будет ли выявление послушания с нашей стороны учтено «ими» (синодом) как одобрение содеянного «ими». И потому, если бы мне была предоставлена полная свобода передвижения, которой я не имею как административно высланный, то я тогда спросил бы себя: не придётся ли мне за это послушание отвечать перед Богом, ибо оно по существу объединяет меня с людьми от Бога удалившимися. А что «воззвание», действительно, достойно многих слёз, и что удаляет человека от Бога, — об этом я свои мысли изложил особо в форме письма к ближним, которое здесь прилагается.

Что же в дальнейшем? — В дальнейшем я бы молил Господа, и не только я, но и вся Православная Церковь, чтобы Он не ожесточил сердца Вашего, как некогда сердце фараона, но дал бы Вам благодать сознания содеянного греха и покаяния на жизнь. Тогда все верующие в радости и слезах благодарения Богу опять придут к Вам, как к отцу, пастыри — как к первопастырю, и вся Церковь Русская — как к своей священной главе.

 Враг вторично заманил и обольстил Вас мыслью об организации Церкви. Но если эта организация покупается такой ценой, что и Церкви Божией как дома благодатного спасения человека уже не остаётся, а сам получивший организацию перестаёт быть тем, чем он был, ибо написано: «да будет двор его пуст и епископство его да приимет иной», то лучше бы нам не иметь никогда никакой организации.

Что пользы, если мы, сделавшиеся по благодати Божией храмами Святого Духа, стали вдруг непотребными, а организацию себе получили? Нет. Пусть погибнет весь вещественный мир видимый, пусть в наших глазах важнее его будет верная гибель души, которой подвергается тот, кто представляет такие внешние предлоги для греха.

Если же ожесточение сердца пошло далеко, и надежды на покаяние не остаётся, то и на сей исход мы имеем просвещающее нас слово: «Тем же изыдите от среды их и отлучитеся, — глаголет Господь, — и нечистоте их не прикасайтеся, и прииму вас и буду вам во Отца и вы будете Мне в сыны и дщери, — глаголет Господь Вседержитель» (2 Кор. 6:14-18).

Вашего Высокопреосвященства Глубокочтимого Архипастыря во Христе брат, сердечно преданный Виктор, Еп. Ижевский и Вотский.

16 декабря 1927 г.

«ПИСЬМО К БЛИЖНИМ», ДЕКАБРЯ 1927 ГОДА.

«Блюдите, да не прельщены будете»

Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми вами!

Други мои возлюбленные! С великой скорбью сердца скажу вам о новой лести, чрез которую враг наш диавол хочет увлечь души христианские на путь погибели, лишив их благодати вечного спасения. И эта лесть, увы, нам грешным, намного горше первых трёх: живоцерковников, обновленцев, григориан, безумие которых без труда всем было явно, а это трудно тем, у кого ум и сердце обращены к земным вещам, ради которых люди привыкли отрекаться от Господа.

Но пусть узнают все, что последняя декларация, воззвание от 16/29 июля с. г. митр. Сергия — есть явная измена Истине (Ин. 14, 6).

Кого предали подписавшие «воззвание» и от кого они отреклись?.. (Деян. 14, 13) — Они отреклись от Святейшей Церкви Православной, которая всегда во всём чиста и свята, не имея в себе скверны или порока, или чего-либо подобного (Еф. 5, 27).

Ей они вынесли открытое пред всем миром осуждение, ими она связана и предана на посмеяние «внешним» как злодейка, как преступница, как изменница своему Святейшему Жениху Христу, — Вечной Истине, Вечной Правде. Какой ужас…

Св. Церковь, которую стяжал Себе Господь Кровью Своею от мира сего (Деян. 20, 28), и которая есть Тело Его (Кол. 1, 24), а для всех нас — дом вечного благодатного спасения от сей жизни — погибели, — ныне эта св. Божия Христова Церковь приспособляется на служение интересам не только чуждым ей, но и даже совершенно не совместимым с её Божественностью и духовной свободой. Многие христиане поступают как враги креста Христова, — говорит Апостол… О земном (политике) они мыслят, забывая, что наше жительство на небесах (Фил. 3, 18-20) — «ибо не имеем здесь пребывающего града, но грядущего града себе взыскуем» (Евр. 13, 14).

И какое может быть объединение Церкви Божией с гражданской властью, какой бы она ни была, когда цели её деятельности исключительно материально-экономического направления, и хотя внешне могут быть моральны, но чужды веры в Бога, или даже враждебные Богу. Между тем, цели деятельности Церкви исключительно духовно-нравственны, и через веру в Бога выносят человека за пределы земной жизни для достижения благодатью Божиею вечных небесных благ. «Разве не знаете, что дружба с миром — вражда против Бога. И кто хочет миру быть друг, становится врагом Богу?» (Иак. 4, 4).

Отсюда Церковь Христова по самому существу своему никогда не может быть какой-либо политической организацией, а иначе она перестанет быть Церковью Христовой, Церковью Божией, Церковью вечного спасения.

И, если ныне через «воззвание» Церковь объединяется с гражданской властью, то это не простой внешний манёвр, но вместе с тяжёлым поруганием, уничтожением Церкви Православной, здесь совершён и величайший грех отречения от Истины Церкви, какового греха не могут оправдать никакие достижения земных благ для Церкви. Не говори мне, что таким образом у нас образовалось Центральное Управление и образуются местные управления, и получается видимость внешнего спокойствия Церкви, или, как говорит воззвание, «законное существование Церкви», — это и подобное сему любят говорить и все раньше уловленные врагом диаволом в отпадении от Церкви Православной.

Что пользы, если мы сами, сделавшиеся и называющиеся Храмом Божиим (2Кор. 6, 16), стали непотребны и омерзительны в очах Божиих, а внешнее управление себе получили. Пусть же мы не будем иметь никогда никакого управления, а будем скитаться, даже не имея где главу приклонить, по образу тех, о которых некогда сказано: «Скитались в овечьих и козьих кожах, терпели лишения и озлобления. Те, коих не достоин был весь мир, блуждали по горам и пустыням, в пещерах и ущельях земли» (Евр. 11, 37-38). Но пусть путём таких страданий сохраняться души православные в благодати спасения, которой лишаются все, уловленные диаволом подобными внешними предлогами.

«Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам»; каждой душе предстоит быть испытанной и каждому месту просеяну, чтобы от соломы отделилось зерно хотя и в небольшом количестве, т. к. мало избранных, — сказал Господь; «но горе тому человеку, от которого соблазн приходит» (Мф. 18, 7). Мы же, други мои, не будем подавать соблазна Церкви Божией, чтобы нам не быть осуждёнными Судом Господним.

«Берегитесь, чтобы вас не ввели в заблуждение, ибо многие придут под именем Моим…и многих прельстят», предупреждает Господь (Лк. 21, 8), а св. Апостол, попечительствуя о нас, говорит: «Смотрите, поступайте осторожно, не как неразумные, но как мудрые, дорожа временем, потому что дни лукавы» (Еф. 5, 15-16).

Да не ожесточит Господь и сердца, подписавших воззвание, но да покаются и обратятся и да очистятся грехи их. Если же не так, то будем беречь себя от общения с ними, зная, что общение с увлечёнными есть наше собственное отречение от Христа Господа.

Други мои, если мы истинно веруем, что вне Церкви Православной нет спасения человеку, то когда извращается истина Её, не можем оставаться мы безразличными ночными почитателями Её, но должны пред всеми исповедовать истинность Церкви. А что другие, хотя бы и в бесчисленном множестве, и хотя бы начальные иерархи, остаются равнодушными и даже могут употреблять в отношении нас свои прещения, то здесь ничего нет удивительного. Ведь и раньше нередко бывало, и четыре года тому назад так было, что отпадшие от истины составляли соборы, и Церковью Божией себя называли и, по-видимому заботясь о правилах, делали запрещения неподчинившимся их безумию, но всё сие делали на свой позор и на вечную погибель.

«Верен Господь. Он утвердит нас и сохранит от лукавого».

«Господь да управит сердца наши в любовь Божию и в терпение Христово» (2Сол. 3, 3-5).

Епископ В. Г. (Виктор Глазовский)

Декабрь 1927 г.

ИЗ ПОСЛАНИЯ К ПАСТЫРЯМ ОТ 28 ФЕВРАЛЯ 1928 Г.

«Вы оправдывающие себя законом, остались без Христа, отпали от благодати» (Гал. 5, 4).

… И это падение их не малое и не тайное, но весьма великое и всем очевидное для имеющих ум (1Кор. 2, 16); а обнаружилось оно в известном «воззвании» 16/ 29 июля и в последовавшем за ним дерзком разрушении Православной Церкви.

«Воззвание» прельщённых есть гнусная продажа непродаваемого и бесценного, т. е. — нашей духовной свободы во Христе (Ин. 8, 36); оно есть усилие их, вопреки слову Божию, соединить несоединяемое; удел грешника с делом Христовым, Бога и Мамону (Мф. 6, 24) и свет и тьму (2 Кор. 6, 14-18).

Отступники превратили Церковь Божию из союза благодатного спасения человека от греха и вечной погибели в политическую организацию, которую соединили с организацией гражданской власти на служение миру сему, во зле лежащему (1Ин. 5, 19).

Иное дело лояльность отдельных верующих по отношению к гражданской власти. При первом положении Церковь сохраняет свою духовную свободу во Христе, а верующие делаются исповедниками при гонении на веру; при втором положении она (Церковь) лишь послушное орудие для осуществления политических идей гражданской власти, исповедники же за веру здесь являются уже государственными преступниками.

Всё это мы видим на деятельности митр. Сергия, который в силу нового своего отношения к гражданской власти вынужден забыть каноны Православной Церкви, и вопреки им он уволил всех епископов-исповедников с их кафедр, считая их государственными преступниками, а на их места он самовольно назначил непризнанных и непризнаваемых верующим народом других епископов.

Для митр. Сергия теперь уже не может быть и самого подвига исповедничества Церкви, а потому он и объявляет в своей беседе по поводу «воззвания», что всякий священнослужитель, который посмеет что-либо сказать в защиту Истины Божией против гражданской власти, есть враг Церкви Православной. Что это разве не безумие, охватившее прельщённого? Ведь так рассуждая, мы должны будем считать врагом Божиим, например, Святителя Филиппа, обличившего некогда Иоанна Грозного и за это удушенного; более того, мы должны причислить к врагам Божиим самого великого Предтечу, обличившего Ирода и за это усечённого мечом.

…Вот почему св. Максим Исповедник, когда его уговаривали и страшными мучениями заставляли вступить в молитвенное общение с неправомудрствующим патриархом, воскликнул: «Если и вся вселенная начнёт причащаться с патриархом, я один не причащусь с ним». Почему это? Потому что он боялся погубить душу свою через общение с увлечённым в нечестие патриархом, который в то время не был осуждён собором, а наоборот был защищён большинством епископов.

Ведь церковная административная власть даже в лице соборов, не всегда и раньше защищала Истину, о чём ясно свидетельствует история святителей Афанасия Великого, Иоанна Златоуста, Василия Великого, Феодора Студита и др. Как же я могу оставаться впредь неразумно безразличным? Этого не может быть. Вот почему мы и встали на единственно возможный в нашем теперешнем положении выход — это путь исповедничества Истины спасения. Путь этот тяжёл, это — путь подвига; но мы уповаем не на свои силы, но взираем на начальника веры и совершителя Иисуса (Евр. 12, 2).

И дело наше есть не отделение от Церкви, а защита Истины и оправдание Божественных заповедей, или ещё лучше — охранение всего домостроительства нашего спасения. Вот почему с обличением митр. Сергия выступил целый сонм архипастырей: митрополиты (Иосиф, Агафангел, Арсений), архиепископы, епископы и множество отдельных пастырей, которые заявляют митр. Сергию, что они не могут далее признавать его за руководителя Православной Церкви, а будут управляться самостоятельно до времени.

Смотрите же, други мои и сопастыри, чтобы не быть вам увлечёнными духовными зверями. Довольно и прежнего, бывшего в недавнее время, падения; теперь мы будем ходить осторожно. Мир Божий, превосходящий всякое разумение (Фил. 4, 7) да исполнит сердца ваши и помышления ваши и да управит путь ваш во Христе Иисусе, Господе нашем. Аминь.

Еп. Виктор (Печать: Е. В.)

28 февраля 1928 г.

 

Глава 7.
Александр, Архиепископ Харьковский.

Будущий архимандрит Александр (Петровский) получил светское образование, кончил юридический факультет. Жил с матерью, которую очень любил. По смерти ее, молодой человек получил полную свободу и некоторые средства. Загулял. И долго длилось, что вел он жизнь, когда ранее трех-четырех часов ночи редко и приходил домой. И вот однажды, возвратился он так домой и лег у себя в комнате. Она только занавеской отделена была от комнаты, где почивала его покойная мать. Комната эта так и осталась в прежнем виде своем. И видит он: раздвигается занавеска, входит его мать и говорит ему: оставь это все и поступай в монастырь.

Это видение так повлияло на молодого человека, что он резко переменил образ жизни, а скоро и действительно принял постриг. И вот привел его потом Господь в Козельщанскую женскую обитель, Полтавской епархии, которая была тогда многолюдной и богатой. Был там прекрасный храм, типография, иконописная мастерская. Служило там, найдя пристанище после закрытия церквей, двенадцать священников. Забыть нельзя, — как пишет свидетель — как они пели акафист Живоносному Гробу. Мощным хором раздавался припев: Радуйся, Живоносный Гробе, из него же Христос воскресе. Были между ними замечательные люди — подвижники, певцы, проповедники.

Когда уж очень становилось туго монастырю от всяких репрессий большевиков, часть сестер до пятидесяти человек, переместилась на реку Псел, где образовался скит. Во главе его и стал о. Александр. Он обладал сам прекрасным тенором, любил пение и умел вдохновить народ на общее пение. Закрыт был Козельщанский монастырь, закрыты все храмы по близости. Старосте одного из них удавалось с большим трудом отстаивать скит, и туда собиралась масса народа со всей округи. «Пойте все»! — обращался о. архим. Александр к народу — и вся масса молящихся подхватывала все основные молитвословия всенощного бдения или литургии. Служба совершалась истово, по уставу, всенощная тянулась не меньше четырех часов — и проходила с громадным подъемом.

Батюшка особенно заботился об улучшении народного пения. Так шло до 1932 года. Вызвали тогда старосту и о. Александра в «сельраду» — и всему наступил конец.

Отец Александр уехал. Поставлен он был скоро епископом, потом архиепископом и чрез несколько лет видим мы его в Харькове, где он быстро приобрел такую же всеобщую любовь. Был он человеком необыкновенно живым, общительным, ласковым, а вместе умел стойкость свою сочетать с удивительной выдержкой, которая проявлялась во всем. Так, например, не удовлетворяла его, привыкшего к вдохновенно-торжественному провождению службы, та рутина, которую он нашел в Харькове. Но ничего он не стал ломать, все осталось по прежнему. А однажды дал показательный урок. Было это на Пасху. Служили ее, как обычно, и проведены были так торжественные службы в первый и второй день. На третий — службы не предполагалось, — все на работе. Владыка обратился с просьбой к народу и клиросу — не отходить от святого обычая, установленного Церковью — все три дня совершать праздничные службы: — «Возвеселимся о Господе». Не смотря на рабочий день — храм оказался по-прежнему переполнен народом. Началась праздничная служба, но хор, по принятому начал петь «по скору», не повторяя всех праздничных песнопений. Владыка обернулся к народу — пойте все! — и весь народ стал петь пасхальный канон. А клирос, сначала растерявшись, подхватил пение, стал руководить им — и прошла служба с таким молитвенным подъемом, как никогда. Владыка после службы специально благодарил хористов, а те (были среди них имевшие тридцатилетний стаж) говорили потом, что не было в их жизни никогда такой благодатной службы, и никогда так тепло не выражал им благодарности архиерей.

Одна за одной стали закрываться церкви в Харькове. Дольше всего, кроме Николаевской, оставались три: Трех Святителей, называемая «гольбергская», так как сооружена была она на средства еврея Гольберга, Журавлевская, в рабочем поселке, которая держалась необыкновенным самоотвержением батюшки (требуют «ремонта» храма, якобы необходимая для предотвращения разрушения храма — батюшка сам совершает его, красит собственноручно) и, наконец, две церкви на горе Холодной, она же с другой стороны и Лысая, где в одной части была церковь Озерянская, а в другой Николаевская. Журавлевская церковь не была очень посещаема: туда боялись ходить, в рабочий поселок, но и она оказалась закрытой. Озерянская — также. Оставалась одна Николаевская на Лысой горе не только на весь Харьков, но и на весь район: ближайшие храмы были в Екатеринославе и в Луганске.

Церковь была на окраине и народ мог собираться туда без особого опасения. Собирались отовсюду. Сам Владыка приезжал издалека на извозчике: в районе храма не нашлось никого, кто согласился бы принять архиерея. На другом конце города, за пять километров, нашелся церковный человек, пустивший к себе Владыку.

За время служения Владыки Александра на Лысой горе предложено было принять для совершения служб в Николаевский храм живоцерковников, так, чтобы одно воскресенье служил Владыка Александр, а другое — живцы. Народ пришел в страшное возбуждение: готовы были кольями встретить пришельцев. Владыка удержал от эксцессов. — Дадим им место, — увещевал он. Предложено было живистам совершать службы в одном из приделов, с тем, чтобы он был отделен стеной от остального храма, с вторым приделом. Начальство наложило запрет на такое решение: фундамент не выдержит возведения стены. Составлен был, однако проект, который обеспечивал фундамент от повреждения — и в одну неделю стена оказалась сооруженной. Живцы образовали «сороковку» — никого, кроме этих 40 организаторов живо-церковного прихода, никогда на службах не бывало, хотя там было и духовенство и прекрасный хор, который из каких-то источников получал жалованье.

А в самом Николаевском храме бывало столько народа, что причащение продолжалось по несколько часов, пока народ, подходящий к чаше, пел «Тело Христово приимите . ..» Исповедь, конечно, была общей — при таком количестве исповедников. А только кончалось причащение — в пять часов вечера, — надо было до вечерни совершить несколько десятков крещений; восемьдесят, девяносто, до ста двадцати. И тут, конечно, крещение совершалось общее. Приезжал народ с далеких мест и терпеливо простаивал долгие, долгие службы. А какой подъем царил на них — передать нельзя, какое пение — забыть нельзя. Владыка умел вдохновлять пение от всего сердца. Бывало, говорить он, когда обычным порядком поют «Подай Господи»: — да, ведь так и человека не станете просить, чтобы он подал, разве так холодно просят? — пойте все! И когда тысячная толпа едиными устами, единым сердцем начинала петь — такая молитва звучала в храме, о которой здесь, заграницей, и малого понятия не имеют.

Показательно, что Владыка Александр (так же, как быший до него в Харькове, и переехавший потом в Киев митрополит Константин) не поминали никогда митроп. Сергия. Поминали «Восточных Патриархов» и местного Владыку — митроп. Константина или архиеп. Александра. Все понимали в чем дело. Если же кто по незнанию или лукавству, спрашивал Владыку, почему не поминается митроп. Сергий, он неизменно отвечал: «не можем мы его поминать, нет у нас связи с ним».

Не минула общая судьба стоятелей за правду Церковную и Владыку Александра. Он чувствовал это, просил своих духовных чад не унывать: что бы дальше ни было — держитесь, крепитесь. Близким он говорил, что он — последний архиерей на юге России.

Однажды он был схвачен и посажен в Холодногорскую тюрьму. Это было великим событием в жизни тюрьмы, когда привели его — высокого семидесятилетнего старца: с почтением встречен он был сидельцами. Не долго он пробыл в заключении: кончилась там его жизнь. Как? — Один Господь знает. Это осталось тайной для его духовных чад.

В городской судебно-медицинский морг Харькова был привезен из корпуса неизлечимых больных колонии НКВД на Каченовке, под городом, труп старика, совершенно голый, только с номером на ноге и с документом, в котором указана была фамилия — Петровский, с предписанием похоронить. Доктор, бывший иподиакон, и привратник, дежуривший у ворот, архимандрит, получивший здесь работу, сразу же опознали Владыку Александра. Он был остриженный и обритый, но его величественный вид отличил бы его из сотни трупов, обычно жалких в своей наготе. Но вдруг было получено из тюрьмы предписание — труп Петровского немедленно возвратить, так как он был послан по ошибке. Перевязавши номер с тела Владыки на тело одного безроднаго, отправили последнего с документом Петровского в тюрьму. А Владыку одели в архиерейское облачение и о. архимандрит, который всегда, служа при морге, отпевал всех попадавших сюда, отпел и Владыку. Ранним утром вывозили гроб Владыки Александра из двора морга, но вся улица оказалась запруженной народом, по преимуществу сверкая белыми косынками сестер Козельщанского монастыря.

С плачем, с крестным знамением, опускаясь на колени, встретила толпа повозку с гробом. Возчик быстро погнал лошадей. Нельзя было не бояться такого обнаружения секретных похорон.

Владыка был похоронен за Холодной горой, на кладбище села Зелютина.

Это было осенью 1939 года. Могила его стала предметом почитания. На следующую осень — поминали годовщину.

После ареста Владыки службы продолжались.

В Вербное воскресение, весною 1941 года, была последняя служба. Уже за службы Великого поста наложили налог в 125 тысяч. Уплатили. Но не все было благополучно в «пятидесяти», которая отвечала за церковь: попали туда воры и враги Церкви. Объявлено было, что по болезни батюшки службы не будет. Священников было много — но никто не имел права совершать службу, кроме того кто официально был приписан к храму. Так никогда не узнали прихожане, что была за причина «болезни»: слухи были, что потребовали новый налог в 120 тысяч за Страстную седмицу. Его бы, конечно, собрали — деньги бросали ,не считая. Но видимо не доходили деньги по назначению. Так или иначе — службы не было. Объявлено было — расходитесь до четверга, служба страстей Господних — будет.

Страстного Четверга никто не забудет из тех, кто там был. Несметная толпа собралась — тысяч восемь — которая запрудила всю улицу. Для соблюдения порядка прибыла милиция. Но порядок не нарушался, и если от кого избавила милиция — так это от опасности нападения комсомольцев. Церковь оказалась закрыта. Шла служба у живцов — но там кроме «сороковки» своей никого не было: и в голову не приходило никому из собравшихся, что там можно молиться. Заходили туда из любопытства, посмотреть.

И вот совершена была полная служба двенадцати Евангелий на площади — тайно. Впереди стояли многочисленные священники без облачений, окруженные тесной толпой молящихся. Они про себя читали соответствующие Евангелия, а затем раздавалось: «Слава страстем Твоим, Господи …», и все песнопения положенные по службе, пелись всем народом. Возгласы совершались про себя, благословение давалось «тайно». Народ стоял со свечами, с собою принесенными. Погода была дивная, тихая . . .

— Расходитесь по домам — сказано было после окончания службы. Тут же было обещано, что на Пасху служба будет. Народу собралось еще больше — прошла она так же, вне храма. Больше не было служб до Троицы. За это время произошло «обновление» пятидесятки — каким-то чудом удалось выбросить из нее вредителей на общем собрании, на котором присутствовал представитель власти. Вопрос был теперь за священником: старый, после того, как объявил, что «по болезни» служить не может, исчез бесследно. Согласился пойти один священник, который служил счетоводом в колхозе. Долго тянули с его припиской, так что первая служба состоялась только на третий день Троицы. Хотя то был рабочий день — народу собралось опять масса. Но недолго пришлось ему послужить: он был мобилизован и взят в армию. До прихода немцев служб больше не было. А с их приходом открылось много церквей — жизнь стала другая.

 

Глава 8.
Епископ Аркадий, викарий Полтавской епархии.

Молодым священником о. Аркадий Остальский прибыль с фронта в Житомир в 1917 г., и получил маленькую церковь в центре города, при которой организовал братство. Ранее он был в г. Старо-Константинове. Несмотря на начавшиеся в эти годы (1917-1918) гонения на Церковь о. Аркадий со всем пылом молодой натуры устремляется на защиту веры православной, и привлекает своими проповедями огромное количество молящихся. Ежедневный утром и вечером Богослужения, совершаемые о. Аркадием и его пламенный проповеди и утешения вносили теплую струю радости в измученные сердца людей. Гонения на Церковь с каждым годом усиливались и работа Братства проходила в чрезвычайно трудных и опасных условиях. ЧК преследовало верующих, закрывались церкви, увольняли с работы за религиозные убеждения. О. Аркадий, всегда вдохновенный, горящий небесным огнем, все более и более привлекал к себе верующих и объединял их единой мыслью о Господе. Братство имело много забот: помогали бедным, больным, обучали детей Закону Божиему, хоронили умерших. Все члены Братства были полны энтузиазма, а горячие молитвы о. Аркадия всех воодушевляли. Популярность о. Аркадия все возрастала. Приток молящихся и прихожан вырос настолько, что о. Аркадий не в силах был выполнять требы, особенно исповедь. О. Аркадий вынужден был применять иногда общую исповедь, представлявшую собою умилительную картину. Все исповедники стояли на коленях, а очи их были направлены на стоявший впереди крест с. изображением Распятия. О. Аркадий, стоя на амвоне, призывал к покаянию в совершенных грехах.

Но вот появляется в 1921 г. декрет об изъятии ценностей. Св. Патриарх Тихон объявляет всем верующим о недопустимости добровольной сдачи церковных ценностей в руки неверных и особенно св. чаш, освященных благодатию Божией. О. Аркадий, как преданный сын Церкви подчиняется указаниям Свят. Патриарха и ценностей не сдает. Но сатанинская власть делает свое дело. Однажды после совершения Божественной Литургии при выходе из храма о. Аркадий арестовывается агентами ЧЕКА. Вся огромная толпа молящихся двинулась вместе с арестованным о. Аркадием к зданию ЧЕКА. Разъяренные солдаты-чекисты оттянули всю толпу к забору, взяли ружья на изготовку и злобно закричали: «разойдитесь по домам, иначе — стрелять будем!» Все молчали, прижавшись друг к другу, притаив дыхание.

Но вот выступает монахиня Серафима и смело говорить: «Нет, мы не уйдем, пока вы не отпустите нашего Батюшку, — или берите нас всех вместе с ним». Солдаты опустили винтовки и нас всех — рассказывает свидетельница, — повели в подвал ЧК. Было жутко и радостно. Весть о событии с о. Аркадием мгновенно облетела весь город. В ЧК’а стали присылать бесчисленное множество посылок.

Арестованные были сыты, также как и конвой. Под руководством монахини А. в подвале ЧК’а пели церковные песнопения. Изредка через окно видели о. Аркадия выведенного на прогулку во дворе. О. Аркадий украдкой осенял нас крестным знамением. Так прошло два дня. Наконец, в камеру пришел начальник ЧК’а Потапов и спросил нас — «долго ли мы будем упорствовать?» Снова монахиня Серафима выступила от лица всех и сказала: — «У вас, товарищ начальник, такое доброе лицо; вы, наверное, никому не хотите зла. Отпустите нам нашего батюшку». Начальник улыбнулся и приказал выходить поодиночке к следователю.

Следователь предлагал каждому из нас подписать уже приготовленную бумагу, в которой о. Аркадий обвинялся в сопротивлении советской власти и в возбуждении народа против нее. Я отказалась подписать эту фальшивку, но следователь заявил, что если я не согласна с ее содержанием, нужно сделать оговорку. Так я и сделала, написав, что люди пошли за о. Аркадием по собственной воле, а вовсе не по его наущению.

Спустя некоторое время объявляется над о. Аркадием открытый суд. К суду было вызвано очень много свидетелей. Все они говорили одно и то же, отзываясь об о. Аркадии, как о прекрасном человеке, бессребренике, священнике, всю свою жизнь отдавшему только на служение Богу и людям. Приводилось много примеров его доброты и исключительной самоотверженности. Казалось, что после всех этих свидетельских показаний, личность о. Аркадия всесторонне освещена и улик никаких нет. Но прокурор, молодой, весьма гордый и самоуверенный, с циничной откровенностью заявил, что вся характеристика, данная свидетелями об о. Аркадии является не оправданием, а усугублением предъявленного обвинения, ибо идеи, так горячо проповедуемые и приводимые им в жизнь, противоречат идеям сов. власти, и что подобные лица не только не нужны сов. государству, но и крайне вредны. Самым возмутительным обвинением, которое прокурор предъявил о. Аркадию — это возбуждение толпы против советской власти, в то время, когда о. Аркадий в своих проповедях никогда не затрагивал политических вопросов. Но суд советский был беспощаден. Приговор — смертная казнь, но таковая заменяется 10-ю годами тюремного заключения на севере. Приговоренный о. Аркадий был отведен под сильным конвоем в тюрьму, но народ его сопровождал всю дорогу. Больно и горько было на душе. Лишь одно радовало, что вся эта огромная толпа верила в Правду Божию.

Шли годы. Церковь была закрыта и братство также. Но все же члены братства продолжали тайно работать, собираясь временами, то на квартире матери о. Аркадия, то у кого-либо из членов Братства.

Прошли годы его заточения. Освобождаясь с места ссылки о. Аркадий едет в Саров, в обитель преп. Серафима. Здесь он преображается постригом в монахи. Еще в бытность его священником, он разошелся со своей женой. Чисто светская дама, она оставила его и вышла замуж за советчика. И почти всю свою священническую деятельность о. Аркадий провел в одиночестве. По принятии о. Аркадием монашества он был хиротонисан в конце двадцатых годов в сан Епископа, викария Полтавской епархии. Пробыв недолго в Лубнах, он был арестован и сослан в Казань, оттуда он бежал и, долгое время, скрываясь, жил в Петрограде. Жил он на Киевском подворье, служа тайно. Затем он выехал в Москву и был арестован и посажен в Бутырскую тюрьму. Затем был сослан в Соловки. Оттуда был выпущен. В 1934 г. был инкогнито у Владыки схиархиепископа Антония в Киеве. Вскоре он был снова арестован в г. Рыльске.

В одно из пребываний его в Москве в несколько свободных условиях, одна из обращенных им к вере женщин, Надежда Ал., обладающая поэтическим талантом написала о Владыке Аркадии два стихотворения. Одно — описание торжественной праздничной службы в Москве: — множество молящихся, храм залит светом, епископ, окруженный любящими, — и всюду духовная радость, красота и молитвенный восторг. Другое стихотворение относится к новым испытаниям, какие пришлось епископу Аркадию перенести в связи с новым арестом и ссылкой в Соловки. В этом стихотворении описывает отъезд епископа Аркадия в ссылку: — ночь, одиноко стоящие женщины, отправка арестованного, решетки вагона, появление епископа Аркадия, последнее его троекратное благословение.

Вся жизнь еп. Аркадия — одни страдания за Христа. Едва приедет из ссылки, как через месяц снова арестовывается и ссылается.

В дни свободы приходилось часто скрываться, а иногда тайно он приезжал к матери, куда въезд ему был воспрещен. Однажды, возвращаясь из ссылки и будучи тайно в. Москве, еп. Аркадий решил обратиться к митрополиту Серию за советом, как ему быть и что делать. Митрополит Сергий, прежде чем разговаривать, потребовал от еп. Аркадия немедленной явки его в НКВД.

После ссылки на север он вернулся незадолго перед началом второй войны совершенно седым. Он рассказывал, что на Соловках ему предложили остаться добровольно на службе в качестве кассира и что обещали прекратить за ним преследование, если он откажется от священнослужения. Но он предпочел жизнь в сплошных лишениях, имея в сердце своем Господа Бога.

Совсем незадолго до немецкой оккупации Еп. Аркадий был еще раз в Житомире, повидал близких ему людей и членов Братства, а затем уехал куда то на Волгу. И там был арестован и сослан, о чем известила его друзей его квартирная хозяйка. С 1937 г. с начала последнего страшного террора, никаких сведений о нем не поступало, и можно полагать, что из ссылки он более не возвращался.

 

Глава 9.
Епископат украинского экзархата.

Кроме отдельных глав, посвященных выше жизни и страданиям епископов Украины Василия Прилукскаго, Александра Харьковского и Аркадия имеются краткие сведения и о других епископах этого края.

Константин, митрополит Киевский.

Митрополит Константин (Дьяков), последний Экзарх Украины, хиротонисан Святейшим Патриархом Тихоном в 1923 г. для Харькова. В 1935 г. он переехал из Харькова в Киев. При нем был полный разгром православной Церкви на Украине. Митрополит Константин в октябре 1937 г. был арестован и через 12 дней расстрелян. Его родственница сильно горевала, а особенно из-за того, что не знала, где его тело было похоронено. И вот, спустя некоторое время, Владыка Митрополит Константин явился ей в полувидении, как бы на одном пустыре у свеженасыпанного холма и сказал: «здесь мое лежит тело». А. Л. пошла искать могилу. Прежде всего она посетила Лукьяновское кладбище, расположенное близь Лукьяновской тюрьмы. Долго она изучала лица кладбищенских сторожей и, наконец, одно лицо ей внушило доверие, и она начала его осторожно опрашивать: не приходилось ли ему зарывать из Лукьяновской тюрьмы покойника, притом описала приметы. Оказалось, что она напала, как раз на того могильщика, который, вместе с другими, зарывал покойного Митрополита Константина. Под строгим секретом он ей поведал подробно, что знал и указал на кладбищенском пустыре холм где был зарыт, вместе с другими, Митрополит Константин. Все это поведала А. Л., когда тайно отпевал его Владыка схиархиепископ Антоний. А перед этим приблизительно за год были расстреляны его дочь Милица и зять Борис. Митрополит был из вдовых протоиереев.

Пимен, митрополит Харьковский.

Митрополит Пимен (Пегов) до первой мировой войны был епископом в Проскурове (на Волыни). После революции — митрополитом в Харькове. Отличался стойким характером. Терпел всякие притеснения: выдворение из Успенского кафедрального собора, лишение монастыря и подворья, угрозы ареста и ссылки, выселение на окраину города. В условиях борьбы и скудости средств издал полный православный календарь со святцами. Пользовался доверием, любовью и уважением интеллигенции города. Особенно важной его заслугой было то, что он свел к нулю все замыслы и планы обновленчества в Харькове и церкви остались православными, хотя вначале обновленчество охватило почти все церкви в городе. Это и послужило причиной начавшегося сурового преследования Митрополита властью. Повод к аресту был найден: связь с иностранными представителями. В то время в Харькове — столице Украины были еше разные иностранные консульства. Обвинение, конечно, было клеветническое ради ареста, Скончался м. Пимен в тюрьме г. Купянска (Харьк. губ.) в 1933 году.

Парфений, епископ Ананьевский.

Парфений (Брянских), епископ Ананьевский, викарий Херсонский, с 1922 г. был преследуем сов. властью. Отличался своей необыкновенной прямотой и всегда безбоязненно обличал безбожие и обновленчество. В 1925 г. его выпустили из Балтской тюрьмы, где он просидел всю осень и зиму в нетопленной камере и без окон. Прибыв в г. Киев и не решаясь идти к знакомым, дабы никого не подвести, он, будучи совершенно расслабленным, покрытый струпьями и насекомыми, сидел долгое время в садике, пока не подошла к нему старушка Мариамна Никитична, торговавшая семечками. Спросив откуда он, взяла его к себе в подвальную лачужку, где обмыла его и стала лечить. Так он прожил у нее тайно с месяц, а затем она привезла его в Киево-Печерскую Лавру, к знакомому послушнику. (Послушником этим был ныне здравствующий Преосвященный Леонтий, Епископ Сантъягский и Чилийско-Перуанский, который не только был свидетелем страданий целого ряда епископов и других духовных лиц, Но их соузником. Целый ряд сведений о сих мучениках получен от него. См. «Источники»). Не могла его привести к Лаврскому начальству, т. к. все жили под страхом и не каждый мог принять его, даже на временное жительство. Ибо таким, как он, нельзя было по советским законам жить в больших городах. Владыка Парфений прожил в Лавре с месяц, а затем он связался с правящим Преосвященным, епископом Макарием Уманским, и они вместе тайно хиротонисали трех епископов: еп. Сергия (Куминскаго), еп. Афанасия (Молчановскаго) и еп. Феодора (Вышгородскаго). Незадолго перед этим были арестованы и сосланы: митрополит Михаил (Ермаков), Архиепископ Василий (Богдашевский), епископ Назарий (Блинов) и епископ Димитрий (Вербицкий).

Дабы избежать нового ареста Владыка Парфений из Лавры выехал в Москву. Перед его отъездом в келлии того же послушника было тайное совещание епископов Парфения, Дамаскина, Макария, Феодора и Сергия.

В Москве Владыка Парфений жил некоторое время в Даниловом монастыре у архиепископа Феодора (Поздеева). Пробыв недолго на полулегальном положении, Владыка Парфений был снова арестован и посажен в Бутырскую тюрьму.

Последний раз он был в 1934 г. в Киеве у схиархиепископа Антония в хибарке на клове под горою. Здесь же он последний раз встретился с митрополитом Анатолием Одесским (Грисюком). Все три святителя в последний раз встретились в этой жизни. Через некоторое время Владыка Парфений вновь был арестован и в 1937 г. замучен в тюрьме.

Максим, епископ Полонский, викарий Волынской епархии.

Епископ Максим (Руберовский) после неоднократных арестов, ссылок, последний раз прибыл из заключения в Березове — в Житомир в 1935 г. Здесь он жил без права служения, питаясь милостынею богомольцев. В 1937 г. сюда было согнано, как бы в «гетто» все оставшееся на свободе духовенство Волыни. В августе этого года было арестовано почти все духовенство, около 200 человек, в том числе и Владыка Максим, а также архимандриты из Почаевской Лавры о. о. Алипий и Полихроний и расстреляны. Их мученические тела были погребены на Смоленском кладбище. Расстреляны они были зимней порой, и близ живушие жители кладбища видели рано утром на снегу кровь, которая сочилась от тел, лежащих на грузовиках. После этого зло-деяния в сов. печати появилась статья о том, что епископ Максим Руберовский вместе с арестованным духовенством занимались шпионажем и диверсионными актами. Православные жители знали, что это значит.

ММакарий, архиепископ Уманский.

Архиепископ Макарий заменял сначала тайно по управлению Киевской Епархией митрополита Михаила после его ареста и ареста всего епископата Украины в 1925-27-28 г. Из военных священников. Пробовал организовать тайную церковь и поставил тайно двух епископов, которые должны были продолжать служить священниками с тем, чтобы, когда это будет нужно, а что будет нужно, Владыка Макарий в этом не сомневался, они могли тайно исполнять обязанности епископов, ставить священников и т. д.. Но об этом донесли и было приказано их «рассекретить». Да и сами тайные епископы хотели воспользоваться наступившей передышкой в гонениях, думая, что после декларации их больше не будет. Перед самым возвращением митрополита Михаила он был арестован в третий раз и затем ему было приказано выехать. В 1936 г. он проживал в г. Костроме. В конце этого года он был арестован и бесследно исчез.

Никодим, архиепископ Чигиринский.

Архиепископ Никодим (Кротков), бывший Киевским викарным (Чигиринским) к моменту начала гражданской войны несколько лет. Был арестован Петлюровцами и увезен в Галицию в одно время с митрополитом Антонием. Вернулся при добровольцах, эвакуировался с ними в Одессу, где заболел сыпным тифом и дальше следовать не мог. Остался архиепископом Херсонским и Таврическим (после процесса архиепископа Димитрия, впоследствии схи-архиепископа Антония). Вскоре был арестован. Возили из тюрьмы в тюрьму, побывал в Нижегородской тюрьме, причем ходили слухи, что там его жестоко избивали плетьми. Пробыл некоторое время на свободе, не занимая никакой епархии, и был выслан в Туркестан.

По другим сведениям архиепископ Никодим был Костромским и в конце 1936 г. был здесь арестован и сослан в Кандалакшу, где не вынес тяжких условий жизни в юрте и вскоре скончался.

Братья-епископы, Пахомий И Аверкий.

Архиепископ Пахомий (Кедров) Черниговский был в Соловках с 1927 г.. Затем в Май-Губе, куда он прибыль с архиеп. Серафимом Угличским и епископом Иларионом Смоленским. Архиеп. Пахомий один раз вернулся (когда его заменял епископ Дамаскин), даже поверил в декларацию м. Сергия, но приблизительно одновременно с епископом Дамаскиным был выслан второй раз и тогда осознал свою ошибку и стал непримиримыми Последнюю ссылку отбывал в г. Яранске, живя под домашним арестом в доме своего родного брата о. протоиерея А. Когда однажды ГПУ пришло арестовать его брата, влад. Пахомий от всего прежде пережитого не мог этого вынести и тронулся умом. Его взяли в больницу и он там вскоре скончался.

Другой брат владыки Пахомия, епископ Аверкий Житомирский, был сослан приблизительно в одно время — в конце двадцатых годов, но ни разу не возвращался. По другим сведениям оба брата-епископы расстреляны в 1937 г.

***

Епископ Феодосий (Вашнецов), Могилевский. Был в Могилеве в 1931-1932 гг. Сослан в Мариинские лагеря (Сибирь) в 1933 г., где мученически скончался 60-ти лет.

Епископ Сергий, викарный Каневскаго, был арестован и выслан в Мариинский край, после декларации предложил свои услуги митроп. Сергию, был назначен им куда-то на кафедру, через год снова был арестован и больше слухи о нем не доходили.

Епископ Велериан, викарный Подольский. Очень рано его выслали и больше ничего никогда о нем не было слышно.

Архиепископ Киевский Сергий (Гришин), бывший Полтавским, убежденный сергианец, очень хорошо служил, искал популярности — и пользовался ею. Затем впал в немилость, был назначен во Владимир на Клязьме, пробыл короткое время, был арестован и выслан куда-то недалеко, в Новгородскую или Псковскую область, где очень топкая грязь. Там был в каком-то лагере конюхом. Сначала его друзья ездили к нему из Киева, но потом перестали пускать, а пробраться через грязь тайком было невозможно. Потом перестали доходить вообще всякие сведения о нем.

***

В 1937 г. были в тюрьмах замучены последние иерархи на Украине (из подчинившихся декларации м. Сергия, так наз. легализованной церкви):

Архиепископ Георгий (Делиев), Екатеринославский,

Архиепископ Александр (Петровский), управляющий Харьковской епархией.

Архиепископ Филарет (Линчевский), Житомирский и Волынский. По последним данным умер 21 ноября 1941 г., где и какой смертью не сообщалось.

Архиепископ Дамаскин (Малюта), Каменец-Подольский, бывший наместник Почаевской Лавры, при отступлении немцев и своем выезде из города, попал к большевикам и исчез бесследно в 1944 г.

Таким образом, в 1928 г. не оставалось ни одного епископа, действующего на всей Украине.

ПОСЛЕДНИЕ МУЧЕНИКИ.
Михаил, Епископ Дрогобычский, и с ним Протоиерей Владимир Куновский.

Методы беспощадной расправы коммунистов с духовенством в самое последнее время как будто терпимых отношений к Церкви характеризуется историей этих последних, нам известных, мучеников.

При массовом воссоединении униатов с Православием после войны, в 1946 г., римо-католический священник Михаил Мельник был возведен в архимандриты, затем хиротонисан во епископа Дрогобычского и Самборгскаго. Он родился 21 октября 1903 г., кончил семинарию в Перемышле и Богословский факультет в Инсбруке в 1931 г. со степенью доктора богословия и перед приходом советских войск был в 1944 г. из преподавателей Перемышльской семинарии назначен генеральным викарием Перемышльской епархии на Дрогобычскую область, где два года спустя стал православным епископом.

В 1955 году к его секретарю, протоиерею Владимиру Куновскому, явился католический священник, его друг юности, по одним сведениям отбывший концлагерь в Сибири, по другим — бежавший оттуда. Епископ Михаил приютил старого друга и при сочувствии отца Куновского сумел переправить его на Запад, о чем только впоследствии узнало Дорогобычское отделение МВД. Но в Москве решили, что арест православного епископа, да к тому же 10 лет тому назад перешедшего из католичества, в епархии на границе с Чехословакией и Венгрией, вызовет шум заграницей. Патриарх Алексий, через архиепископа Львовского Панкратия (в миру Петр Иосифович Кашпарук, тоже б. униат), пригласил епископа Михаила с группой руководящего духовенства его епархии посетить Киев, Москву и Ленинград. 7 октября они выехали, а 8-го, по пути в Киев, с поезда был снят протоиерей Куновский, официально под предлогом болезни. К вечеру они прибыли в Киев и на другое утро скоропостижно скончался епископ Михаил, неполных 54-х лет и цветущего здоровья.

Официально было объявлено, что «по пути в Киев скончался секретарь Дрогобычского епархиального управления протоиерей Владимир Куновский, а в самом Киеве от сердечного припадка скончался преосвященный епископ Михаил». Без вскрытия владыку отпели в Троицкой церкви и на другой день в закрытом гробу отправили в Дрогобыч, где 12 октября его похоронил архиепископ Антоний Станиславский и Коломийский (б. униатский иеромонах Пельвецкий, род. в 1898 г.). Во избежание толков, никто из сопровождавших владыку в поезде пастырей не поехал провожать его гроб в Дрогобыч. Наоборот, они сразу после его отпевания в Киеве, выехали в тот же день в Москву, где провели неделю, затем 5 дней в Ленинграде. В Киеве они провели лишь два дня.

В Дрогобыче ходят две версии этого загадочного случая: по одной, о. Куновского на одной из станций вызвали в приемный покой и объявили спутникам, что он заболел. Они поехали дальше и по прибытии в Киев получили телеграмму о его кончине. По другой, — он вышел на станцию и был арестован.

На другое утро епископ Михаил посетил резиденцию митрополита Иоанна, где его допрашивали чекисты, предъявив, якобы полученное накануне показание его уже умершего секретаря. Тут он, по одной версии, скончался от сердечного припадка, по другой, был отравлен беседовавшими с ним чекистами. Тело было перенесено в церковь, а растерявшимся его спутникам предложено было после отпевания немедленно ехать дальше в Москву.

Странное впечатление производит рассказ в «Журнале Московской Патриархии» (1956 г. № 1. 16-18 стр.) о кончине на протяжении одних суток сначала секретаря, а затем самого епископа, которые накануне в добром здравии выехали вместе из Львова в Киев. Жутко звучат слова: «Архиерейская хиротония Преосвященного Михаила состоялась 25 февраля 1946 года в Киеве. По воле Божией случилось так, что у святынь Киева Преосвященный Михаил и закончил свой путь на земле».

 

Глава 10.
Амвросий, епископ Сарапульский.

Епископ Амвросий (Гудко) Сарапульский (Об этом славном мученике кратко и не совсем правильно упоминается в I томе на стр. 178), второй викарий Вятской Епархии, отличаясь горячим характером и резким бесстрашным обращением, имел столкновения со светскими властями за обличение в церковной проповеди злоупотреблений губернской администрации и был уволен на покой в 1916 г. и поселен в Свияжском монастыре Казанской Епархии, где его застала революция. Но величие его духа сказалось в том, что он, который, подобно другому священномученику архиепископу Гермогену Тобольскому (Довганеву), имел все основания считать себя обиженным Верховной Властью, мужественно выступил за свергнутого Государя, лишившего его епархии.

В сильных проповедях у раки Святителя Германа Свияжского он призывал свою паству ратовать за царево дело, за заключенного Царя и никогда не поддавался революционной лжи. Косились на «дерзкого» архиерея комиссары Временного Правительства, злились и первые большевицкие комиссары, но популярность этого простого, грубоватого архипастыря, к тому же сосланного в монастырь по Царскому указу, не позволяла сразу поднять на него руку.

Но весной 1918 года нашелся повод для его ареста. Губземотдел открыл в отобранной части монастырских зданий свои уездные канцелярии, а на монастырском дворе был устроен специальный пункт конского завода. В часы обедни перед открытыми вратами храма приводили жеребцов и кобыл; их ржанье покрывало монастырское пение. Не боявшийся губернских чиновников Царя Епископ прямо от обедни пошел к советскому земельному комиссару и потребовал уборки этого пункта из монастыря. На ссылку на решение Губисполкома Владыка резко ответил: — «Не допущу вашего кощунства у храма, где почивают мощи Святителя Германа. Если не уберетесь, то ударю в набат, соберутся мужики и всех вас прогонят из монастыря».

За такую угрозу его арестовали и вывезли в Казань, где этот первый арест епископа вызвал негодование среди рабочих. Свидетелю описываемого довелось с делегатами от Алафузовского и Пороховых заводов быть в Губчека у следователя Михайловскаго. Он заявил им, что епископу грозит расстрел, ибо через два дня после его ареста два члена Губчека товарищи Копко и Лавринович с пятью красногвардейцами производили обыск в Соборе Раифского монастыря. Пока они в головных уборах срывали антиминс с престола и шарили в дарохранительнице, на колокольне ударили в набат. Быстро сбежались крестьяне соседних деревень и на дворе монастыря убили обоих чекистов и 5 конвоиров. Покойный прис. поверен. Вяч. Андр. Румянцев и свидетель доказывали, в качестве юристов, что епископ, арестованный в Свияжске, не может отвечать за то, что произошло в Раифском монастыре после его ареста. Михайловский напомнил, что он грозил набатом в Свияжске. Просителям отказали, как отказали прибывшему с просьбой о выдаче его на поруки викарному епископу Анатолию Чистопольскому (о его страданиях в дальнейшем см. том I, гл.17).

Но когда на другой день Алафузовский и Пороховые заводы пригрозили забастовкой, Владыку отдали на поруки епископа Анатолия Грисюка.

12 мая 1918 г. Православная Казань встречала крестным ходом освященную Святейшим Патриархом икону Священномученика Патриарха Гермогена с частицей мощей. Престарелый митрополит Иаков остался дома, а бесстрашный епископ Амвросий отслужил перед св. Иконой молебен на площади перед Кремлем и снова произнес проповедь, полную прозрачных монархических намеков.

На собрании Братства Православных Приходов Владыка заявил нам, что хочет ехать в Свияжск. На наши опасения за его жизнь просто и убежденно ответил: «Мы должны радоваться, что Господь привел нас жить в такое время, когда можем за Него пострадать. Каждый из нас грешит всю жизнь, а краткое страдание и венец мученичества искупят грехи всякие и дадут вечное блаженство, которого никакие чекисты не смогут отнять».

С глубокой верой в правоту этих слов Владыка в начале июня вернулся в Свияжск с верным келейником Иовом, который упросил чекистов арестовать его с Владыкой, чтобы служить ему в заключении.

Но когда в середине июля отряд чехов полковника Каппеля занял на шесть недель Казань, в Свияжск прибыль

Троцкий, сделавший его оплотом обороны, а затем наступления.

Владыку Амвросия, бесстрашного в своем исповедничестве, Троцкий велел уничтожить. Его арестовали снова в монастыре и вывезли вместе с келейником Иовом на станцию Тюрлема Московско-Казанской жел. дороги. Там из штаба 5-й армии, стоявшего в вагонах поезда Троцкаго, Владыку вывели в поле, а келейника отпустили, запретив ему следовать за своим любимым Епископом. Через несколько часов он нашел в еще нескошенном поле тело владыки Амвросия, проткнутое штыком в спину насквозь с вывернутыми при жизни в плечах, локтях и кистях обеими руками, брошенное лицом вниз. Верный келейник похоронил Владыку на месте его мученической кончины и в продолжении 12-ти лет платил крестьянину, владельцу поля, чтобы тот не перепахивал и не перекапывал поле на том месте, где на небольшой глубине покоилось тело священномученика.

Сам келейник жил в одной деревне, где стал портным и сошелся, сняв рясофор, с местной сельской портнихой, но блюл могилу, известную лишь ему и местным крестьянам, соседям владельца поля.

Но в 1930 году земля отошла в колхоз, а бывший келейник Иов должен был бежать во избежание ареста. После свидетелю сего не удалось установить судьбу безвестной могилы, но среди разосланных по тюрьмам монашествующих Казанской епархии и местных крестьян сохранилась память о бесстрашном архипастыре и вера, что Господь прославить Своего священномученика.

Отметим, что Господь покарал насильственной и мучительной смертью его мучителей: Троцкого в 1940 г. — в Мексике, комиссаров его штаба Бакаева и Залуцкаго, расстрелянных в 1936 г. совместно с его секретарями Мрачковиским и Дрейцером, и покончившего с собой при аресте еще в 1927 т. стенографиста Глазмана.

Господь, покарав истязателей праведника, да прославить священномученика епископа Амвросия Сарапульскаго!

 

Глава 11.
Антоний, архиепископ Архангельский

Это было 5 января 1932 г. в Архангельске в канун праздника Крещения Господня. Несмотря на трескучий мороз сравнительно много народу спешило ко всенощной. Все направлялись в единственную не закрытую еще в Архангельске кладбищенскую церковь, расположенную на окраине. Шел снег. Снег и темнота как бы старались скрыть от человеческих глаз кричащие, надоевшие до отвращения советские вывески: ГПУ, Торгсин, Госкоп и т. под.

В такой мгле по дороге иногда забываешься и как бы думаешь: быть может, наша теперешняя жизнь только лишь страшный сон. Вдруг он кончится, и мы проснемся опять на старой святой Руси …

В церкви было много молящихся. Несмотря на безбожную пропаганду, усиливается стремление к Богу; многие даже из тех, кто некоторое время считали себя безбожниками, теперь опять начали посещать храм. Душа их жаждет мира.

На церковной паперти стоял длинный ряд людей в старых потрепанных скуфейках, протягивавших руки, просивших милостыни. Это все священники, монахи и даже архиереи, сосланные сюда со всех концов России, а здесь просто выброшенные на улицу. Они не имеют права поступить на какую-либо оплачиваемую должность, государственная власть о них не заботится, и, таким образом, они обречены на нищенство. Немногочисленное духовенство, уцелевшее от арестов и казней, на сколько могло помогало своим братьям, принимая их к себе на ночлег, чтобы защитить их от трескучего мороза.

Богослужение совершал, в сослужении нескольких священников, Архиепископ Антоний — высокий, маститый человек с длинными седыми волосами и такой же бородой.

Ему удалось сохранить, несмотря на бесчисленные обыски на его квартире, прекрасное облачение. В великие праздники он всегда служил в нем. Во время службы он должен был объявить молящимся, что завтра, в виду того, что советская власть не разрешила крестного хода на реку, обычного водоосвящения на реке не будет.

В основу своей проповеди, сказанной при этом объявлении, он положил слова: «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу!» В проповеди Архиепископ между прочем коснулся и вопроса об ограничении свободы совершения богослужений.

В ту же ночь к Владыке — в сопровождении 3-х солдат — явился заведующий «отделением по церковным делам ГПУ», в прошлом студент богослов. Начался обыск, длившийся с 11 час. вечера и до 4 час. утра. Владыка никогда в политику не вмешивался, и во время обыска ничего не было найдено. Под конец обыска следователь, взяв в руки дароносицу со Св. Дарами, начал с нею играть, переворачивая ее туда и сюда.

«Гражданин следователь, — сказал строго Владыка, — церковь запрещает мирянам прикасаться к Св. Дарам».

С дерзким смехом следователь выбросил Св. Дары на пол и стал их топтать ногами.

Владыка бросился на пол и старался прикрыть Св. Дары своим телом, чтобы защитить их от осквернения. При этом он потерял сознание. Лишь только он пришел в себя, солдаты отвели его в тюрьму. Единственное, что Владыка взял с собой, был епископский посох. В тюрьме от него потребовали, чтобы он снял с себя панагию и крест. Он отказался со словами: «Я служитель Божий и не смею снимать с себя крест!»

«Если вы не смеете, то это сделаем мы» — ответили ему и силою сорвали с него крест.

Камера, в которую заперли Владыку, была очень мала — около двух квадратных метров. Там сидело уже семь узников, преимущественно воров. Заключение лиц духовных и вообще лиц высокого духовного уровня в одну камеру с преступниками является постоянным методом ГПУ: оно надеется, что преступники особенно будут мучить таких заключенных.

Но на этот раз вышло наоборот. Преступники встретили старца-епископа ласково. На 8 человек заключенных в камере было всего 3 койки-рамы, обтянутые простым холстом. Один из воров, счастливый обладатель одной из коек, хотел было продать ее архиепископу. Но когда Владыка заявил, что денег у него нет, вор уступил свою койку Владыке даром.

Среди заключенных одним из самых противных был рабочий, попавший в тюрьму за то, что будучи пьяным ругал советскую власть. Наиболее же злобным был красноармеец, который говорил, что попал в тюрьму за то, что отказался расстреливать людей. На самом же деле это был вор, впоследствии он украл у Владыки белье. Ему обещали свободу, если он сумеет добыть обличительный материал против Владыки и других духовных лиц. В каждой камере советской тюрьмы есть свой Иуда предатель; заключенные должны быть все время на стороже.

В первые дни Владыку кормили селедками, не давая при этом воды. Чрез несколько дней этой пытки повели на первый допрос, продолжавшийся без перерыва 17 часов. Владыку обвиняли в поддержке контрреволюционного духовенства. Власти имели в виду милостыню на паперти. Как обвинитель, так и обвиняемый знали, что в обвинении нет ни слова правды, так как священники получали милостыню совершенно открыто, у церковных ворот. Единственная помощь, которую оказал им Владыка, был ночлег, который он предоставил им у себя, чтобы спасти их от 40° мороза. В виду того, что допрос ни к чему не привел, архиепископу Антонию предложили ответить на 3 вопроса:

Каково его мнение о положении церкви при советской власти?

Каково его мнение относительно будущего церкви в России?

3.   Желает ли он свержения советской власти? Владыка на эти вопросы письменно ответил следующим образом:

С внешней стороны положение церкви в России очень тяжелое, но, несмотря на это, в ней открывается благодать Божия.

Церковь через страдания своих мучеников, как и в первые века христианства, будет прославлена.

Он ежедневно просит Господа простить советскому правительству его грехи и молится, чтобы оно не проливало больше крови.

Владыку опять отвели в его камеру.

Три месяца, следовавшие за допросом, прошли сносно. Заключенным разрешалось получать от своих родственников одежду и пищу. Заключенных посещал врач, знания которого хотя и не были на высоте, но он все же добывал для заключенных необходимые лекарства. Владыка, которого в городе любили и чтили, получал большую «передачу», но он оставлял себе лишь сухари, белье и мыло. Все остальное он отдавал заключенным с ним. Делился он с ними и тюремною пищею, которая состояла из 300 гр. черного хлеба, супа из рыбных костей и пшенной каши без всякого масла или же сала.

Самым тяжким для Владыки было отсутствие свежего воздуха и книг. Сильно раздражал и упомянутый уже выше рабочий, который то ругал советскую власть, то плакал, как баба. Во время сна Владыки остальные заключенные часто избивали этого рабочего.

Узникам, которые стали преступниками лишь потому, что выросли без всякого религиозного воспитания, Владыка читал и объяснял Евангелие. Многие из них впервые ознакомились с Евангелием. Но он не только проповедывал. Своею кротостью, добротой Владыка показывал им пример высокой христианской жизни. Молодые узники с удивлением наблюдали то, как почтенный Владыка вставал ночью и долго, стоя на коленях, молился.

Наступила Страстная седмица. Архиепископ строго соблюдал пост.

В это время его пригласили к следователю во второй раз. Последний, угрожая револьвером, требовал, чтобы Владыка признал себя виновным. С едкой насмешкой он сказал ему: «Ваше Высокопреосвященство будет сидеть здесь до тех пор, пока не признает себя виновным».

В то же время Владыке обещали полную свободу и восстановление в должности, при условии, что он согласится стать агентом ГПУ. Владыка с возмущением отклонил это предложение. Когда следователь увидел, что ни соблазны, ни угрозы на Владыку не действуют, он велел перевести Владыку в камеру в только что отстроенном каменном здании. Стены были еще настолько сыры, что с них текла вода. Доставку заключенным одежды и питания прекратили; врач больше не появлялся. В маленькую камеру вместе с Владыкой посадили еще 5 крестьян с Украины, бежавших из лагеря ссыльных. В сыром помещении стояла страшная духота; к ней присоединялся еще запах шести давно немытых человеческих тел; нельзя было ни достать мыла, ни сменить белья. К тому же в углу камеры стояло вонючее ведро с помоями и т. п. Два раза в день заключенным давали по стакану воды.

К лету в иные дни заключенные так ослабевали, что не имели даже сил разговаривать. В течение многих часов сидели они, прислонившись к стене, глотая, как вытащенные из воды рыбы, воздух. Одежда давно превратилась в лохмотья. Количество блох и вшей увеличивалось не по дням, а по часам. Началась цынга, выпадали зубы, опухшие члены покрывались синяками. У украинцев открылись давно зарубцевавшиеся раны, полученные во время великой войны. Один из них умер, не дождавшись врача. Мертвец лежал в камере целых 24 часа. Потом убрав труп, на место умершего в камеру перевели его сына.

Владыка лежал на полу, так как там меньше чем на койке донимали насекомые. Его страшно мучила жажда. Владыка настолько ослабел, что сам не мог даже удалить насекомых из бороды, и они заползали ему в рот, нос и уши. Другие узники помогали ему.

По временам он терял сознание. Однажды в камеру посадили еще одного епископа. У него умирающий поисповедывался. Вскоре Архиепископ захворал дизентерией; потеря крови все увеличивалась. В конце концов, его — уже в бессознательном состоянии — перенесли в тюремную больницу. Там Владыка прожил всего несколько часов. Когда к нему вернулось сознание, он, собрав последние силы, сам прочел отходные молитвы. Когда епископ, исповедовавший его, узнал о смерти владыки Антония, он произнес: «Агнца Божия проповедавше и заклани бывше, яко же агнцы».

Известие о смерти любимого Владыки скоро распространилось по всему городу. В выдаче тела для погребения было отказано. Две женщины, наблюдавшие за тюремными воротами, видели, как светлою ночью, вынесли голое тело Архиепископа. Чекисты закопали его без гроба.

В кладбищенской церкви, в которой покойный Владыка совершил свою последнюю службу, собрался народ к отпеванию. Вместо гроба, на средине церкви стоял панихидный столик, а на нем митра и по сторонам ее возженные дикирий и трикирий, которыми покойный когда-то благословлял народ.

Чин отпевания совершали бывшие в это время в Архангельск ссыльные священники. Когда запели: «Приидите, последнее целование дадим, братие, умершему», все молящиеся хлынули к столику и, всхлипывая, прикладывались к тому немногому, что осталось от любимого архипастыря, здесь на земле.

Прочитывая описание этих страданий в советской тюрьме, может быть кто от ужаса не поверит в их действительность? — Но да будет ведомо: что это не исключение и не крайность, а некая капля из всего происходившего в местах заключения.

 

Глава 12.
Мефодий, епископ Петропавловский.

Епископ Мефодий, в прошлом священник Михаил Красноперов Сарапульского уезда Вятской губ., окончил Казанскую Духовную Академию.

В 1913 г. в Омской епархии было учреждено викариатство Петропавловское и Акмолинское. Первым епископом был назначен ректор Уфимской Духовной семинарии архимандрит Мефодий, отличавшийся доступностью, простотою в обращении и пользовавшийся большою любовью духовенства и народа. Город Петропавловск наполовину населен киргизами-магометанами, но владыка Мефодий имел много друзей и почитателей даже среди магометан.

В 1921 г. Западная Сибирь была ареной крестьянского восстания. Выведенные из терпения постоянными налетами на деревни продовольственных отрядов с целью отобрания хлеба, скота и др., уже через год после занятия Сибири красными, крестьяне, по заранее разработанному плану, на огромном пространстве Западной Сибири, принялись беспощадно избивать коммунистов, не щадя ни женщин, ни детей. Вскоре крестьянам удалось захватить города Петропавловск, Ишим, Тобольск, где было образовано Северное Сибирское Правительство.

На помощь крестьянам стали подниматься сибирские казаки. С большою жестокостью, «огнем и каленым железом» подавили большевики крестьянское восстание. Сожигались целые села и деревни, беспощадно, без всякого разбора, сотнями расстреливали людей. На станции Гольшманово Ишимского уезда было расстреляно до 500 крестьян.

По занятии гор. Петропавловска, чтобы навести страх на жителей, красные в первую очередь убили епископа Мефодия (в марте 1921 г.). Уже убитому епископу нанесли несколько штыковых ран и в одну из них красные звери воткнули крест (См. т. I гл. 20).

 

Глава 13.
Серафим, митрополит Кавказский.

По свидетельству одного выехавшего из России по греческому паспорту афонского русского архимандрита, на его глазах, в 1932 году в Ростовской тюрьме были расстреляны — митрополит Серафим Мещеряков, протоиерей Димитрий Пыжов, протоиерей Карп Шубков и с ними до 120 человек белого и черного духовенства (См. т. I гл. 20). О прошлом митрополита надлежит рассказать следующее.

Архиепископ Иркутский и Верхоленский Серафим, в мире Иаков Мещеряков, в последние годы бывший архиепископом Костромским, в 1922 г. соблазнился заманчивым предложением «обновленческого синода» быть митрополитом всея Белоруссии, и перешел к обновленцам. 24 мая 1923 года он созвал Белорусский Собор и от лица его обратился с посланием ко всем белорусским епископам, приглашая их устраивать церковную жизнь на началах последнего живоцерковнаго собора. Однако, он не нашел здесь правды и скоро сознал свое заблуждение и измену своему архиерейскому долгу, принес Патриарху покаяние, прося принять его в прежнем звании архиепископа на покое. Патриарх принял его покаяние и после сего владыка Серафим в сане Архиепископа ушел на покой.

При Патриаршем служении в одной из Московских церквей в честь Иоанна Предтечи, что на Земляном Валу, обновленческий митрополит Серафим приносить всенародное покаяние пред Святейшим Патриархом Тихоном и православным народом московским и произносить следующую замечательную по своему содержанию покаянную речь.

«В настоящий торжественный священный момент я, бывший архиепископ Серафим, всенародно каюсь в своих церковно-дисциплинарных преступлениях, который заключались в следующем.

Май 1922 года навсегда останется в памяти современников и несомненно явится в истории Русской Церкви исключительной датой. Когда до нас, провинциальных архиереев, докатилась печальная весть о взятии главы Церкви Патриарха, то мы растерялись и сразу почувствовали, что на Церковь нашу надвигается великая беда. Действительно, вскоре на Троицком подворье, где имел пребывание Патриарх, появилось незаконно заменившее его ВЦУ — этот корень церковного зла наших дней. 16 июня 1922 года я вместе с б. Владимирским, а ныне (после всенародного покаяния перед Патриархом) Нижегородским митрополитом Сергием (б. Финляндским (Позже, по принятии известной декларации, Советский Патриарх)) и бывшим Нижегородским архиепископом Евдокимом подписал известное всем из газет и свое время нашумевшее заявление, в котором открыто признавал пресловутое ВЦУ. Сделал это я, во-первых, в силу тягостных для меня обстоятельств жизни и по независящим от меня причинам и, во-вторых, надеялись таким образом спасти общее положение Церкви, причем мы особенно рассчитывали на Собор, но наши надежды не оправдались. Вместо ожидаемых мира и блага церковного, самозваные управители только посеяли раздор и смуту, как бы на руку безбожия, словно они взяли у него подряд на разруху Церкви, а на самом деле только добивались тяжелой ценой церковных разделений стяжать себе славу и, поистине прославились

Состоя членом обновленческого синода, я имел возможность близко присмотреться к главным деятелям его и ответственным руководителям так называемого обновленчества, и могу потому засвидетельствовать, что почти все люди ничтожные в умственном и особенно в нравственном отношении.

По самом тщательном рассмотрении всех обстоятельств обновленческого движения в течении более 2-х лет, я с несомненностью убедился, что оно в самой основе своей исполнено лжи и чудовищного обмана. В виду этого, я ныне всей душой раскаиваюсь в своем участии в обновленчестве и в доказательство искренности своего покаяния снимаю свою подпись под вышеупомянутым заявлением 16 июня и слагаю с себя титул митрополита всея Белоруссии, полученный мной от обновленцев, а также звание члена самочинного Евдокимовского синода, какой, равно как и нечестивое сборище 1923 года, отрицаю и отметаю. Вторая вина моя перед православною Церковью — это мои злобные и необдуманные публичные выступления в Москве с докладом против Патриарха, в чем я, по долгом тщательном размышлении, также каюсь.

Святейший Отец наш! Прости меня блудного Твоего сына за мое пребывание на стороне обновленческого раскола и приими в молитвенно-каноническое общение (поясной поклон). Прости меня, окаяннаго, за признание беззаконного ВЦУ, Собора 23-го года и обновленческого синода (поясной поклон). Прости меня, многогрешнаго, за мои недостойные выступления против Твоей Святыни (земной поклон).

Простите меня, ради Пастыреначальника нашего Христа, и вы, архипастыри и пастыри, и своей всепрощающей любовью согрейте и озарите закат моей жизни (земной поклон. Простите меня и вы, братия и сестры, вы — непоколебимые представители исконного русского благочестия, приимите от меня земной поклон за то, что своей стойкой преданностью и верностью Православной Церкви сохранили нам драгоценную жизнь его законного главы — Патриарха, й помолитесь обо мне Господу Богу, да укрепит Он Всесильный меня противостоять в дальнейшем всем козням диавольским и оградит от возможных скорбей, бед и несчастий» (земной поклон). — «Бог простит» — был ответ народа.

После этого покаяния, конечно, раздражившего ГПУ, в 1924 г. архиепископ Серафим попадает в Соловецкий лагерь заключенных, имея уже не менее тридцати лет служения в епископском сане. Член старого Святейшего Синода, магистр богословия, он, как о нем говорили, был наименее

доступным для широкого круга людей архиереем. Богатый архиерейский дом, пышные выезды, приемы высокопоставленных лиц, разговоры о делах и вопросах богословия только со своим образованным секретарем — вот сфера его былой жизни. Казалось, в новых условиях и в Соловках, он потерял, более чем все другие, равные ему, кто не так прятался в прежнюю свою золотую скорлупу.

Однако, в обстановке лагеря заключенных, этот, маленького роста старик был розовым, здоровым, покойным и. довольным и, можно сказать, достаточно важным, как бы пребывающим по прежнему на своей кафедре, так что всякий,кто увидел бы его в первый раз, мог бы сказать, что он всегда был таким. На самом деле он был счастливее прежнего. На обычный вопрос — как вы поживаете, как вы себя чувствуете? — он отвечал улыбающийся и довольный: — «только теперь я и живу».

Старикам из духовенства была одно время привилегия быть сторожами у лагерных складов. На белые ночи своего дежурства Владыка, плотно одетый и подпоясанный веревкой, брал под мышку молитвослов и стопку книг, которые у соловчан еще водились в то время. В такие часы он умудрился написать доклад о догмате искупления и когда группа духовенства собиралась вместе раз в неделю по воскресениям, если «ударники» не совсем выбивали их из колеи, он читал свой доклад и в течении нескольких собраний доклад разбирался такими авторитетами, как профессор Иван Васильевич Попов, архиепископ Иларион и др.

После Соловков Владыка получил кафедру в м. Крапоткино (б. Романовское или станция и станица Кавказская) и сан. Митрополита. Но не надолго. Отсюда он уже взошел на свою Голгофу.

 

Глава 14.
Евсевий, епископ Ейский, и Кубанская епархия.

1. Епископ Евсевий (Рождественский) Ейский, викарий Кубанский, прибыл к своему новому месту назначения из Вятской епархии в конце 1921 года. Первый раз служил в Краснодарском Екатерининском Соборе в Рождественский сочельник. Затем уехал в город Ейск, как первый викарий Кубанского архиепископа Иоанна. Приезжал из Ейска весной 1922 года и служил несколько раз в Екатерининском Соборе, Александро-Невском Соборе и в Георгиевской Церкви. (Праздники св. Николая и Вознесения Господня). 4 января 1923 года по новому стилю был на дому арестован и тут же перевезен в Краснодар. 7 января т. е. на первый день Рождества Христова ему была сделана верующими первая передача пищи и от него получена краткая благодарственная записка. Епископ Евсевий содержался в камере ЧК около трех месяцев и лишь в начале апреля месяца был переведен в тюрьму, находящуюся за окраиной города и одновременно предстал перед судом революционного трибунала. Был создан показательный процесс с привлечением на скамью подсудимых кроме главного обвиняемого Владыки Евсевия его секретаря священника Новак, лично хлопотавшего за него после его ареста, агронома Гангесова Александра Николаевича и ряда других духовных и светских лиц. Главным пунктом обвинения было противодействие изъятию церковных ценностей в пользу голодающих Поволжья. Суд продолжался 24 дня и около 24-х часов судьи совещались для вынесения приговора. Заседания суда происходили в помещениях разных кино и театров города и собирали множество народа, особенно в субботние вечера. Насколько помнится было допрошено несколько десятков свидетелей обвинения, в том числе архиепископ Иоанн Кубанский и целый ряд священнослужителей: прот. Феодор Делавериди, прот. Битин, протодиакон Катасонов и др. К чести покойного архиепископа он ничего не показал против епископа Евсевия и в устроенном им поединке он чувствовал себя видимо смущенно и не находил, что отвечать Епископу на его спокойные вопросы, касавшиеся причин их разделения. Тут нужно пояснить, что епископ Евсевий совершенно не признавал организованной в то время соответствующими органами советской власти так называемой «Живой Церкви», которую на Кубани возглавил архиепископ Иоанн (Левицкий). После троекратного увещания, сделанного епископом Евсевием на основании соответствующего церковного канона, как первым викарием епархии, он объявил архиепископа Иоанна впавшим в новый раскол, перестал поминать его имя за богослужением, а возносил молитвы о Святейшем Патриархе Тихоне, не прекращая его поминовения до самого ареста. Епископ Евсевий, объявив архиеп. Иоанна впавшим в раскол, тут же создал Епископский Совет и, таким образом, взял на себя управление Православной Епархией, не признавшей «Живой Церкви». С этого момента на него было воздвигнуто гонение и прот. Феодор Делавериди, переодевшись в поддевку не раз был видим входившим и выходившим в здание ЧК, очевидно, давая материал на епископа Евсевия. Из всех свидетелей обвинения наиболее развязно вел себя именно он, и будучи сам одет в зеленую поддевку, с рыжим цветом волос и зелеными глазами, давая в грубой форме предательские показания против Епископа, представлял собою жуткую картину портрета Иуды Искариотскаго. (Прот. Ф. Делавериди, предавший несколько священников, противников обновленчества, в 1926 г. сам попал в тюрьму). На процессе были два обвинителя: представитель государственного обвинения Раусов (позже было о нем слышно, что он работал в Москве в Верховной Прокуратуре) и представитель общественного обвинения частный поверенный Белоусов, в прошлом, окончивший Ставропольскую духовную семинарию, а в то время, состоявший одновременно председателем воинствующих безбожников. Последний с особенным пылом обвинял епископа Евсевия и допустил даже публичное оскорбление всех 4-х защитников, допущенных на суде для защиты всей группы подсудимых около 15 человек. На другой день пылкому обвинителю пришлось приносить в открытом заседании извинения всем четырем защитникам. Приблизительно в середине судебного следствия Белоусов, желая смутить как-нибудь Епископа, задал ему такой вопрос: — «Вот вы сидите на скамье подсудимых две недели и все твердите о существовании Бога, находящегося в небесах. Однако, сколько я ни смотрю на небо, вижу только небо. Не можете ли вы более убедительно доказать нам существование Бога?» Епископ Евсевий своим тонким голосом ответил спокойно: — «Это так точно непонятно для меня, как и то, что я, сидя здесь на скамье подсудимых, смотрю на вас, вашу голову, знаю, что в ней есть черепная коробка, а мозгов в ней не вижу». — Тут получился общий шум, местами был слышен даже смех, а Белоусов, обращаясь к председателю суда, волнуясь, быстро процедил сквозь зубы: — «Я больше вопросов не имею». В своей обвинительной речи он требовал смертной казни для Епископа и закончил речь словами: — «Граждане, судьи, я бы хотел, чтобы вы когда уйдете в совещательную комнату, с вами была тень голодающего Поволжья и, чтобы рукою голодающего Поволжья был написан приговор по настоящему процессу».

Епископ, Евсевий был приговорен к 7-ми годам тюремного заключения со строгой изоляцией, как тогда определялось условие отбывания наказания. Его преданный друг Генгесов был осужден на 5 лет и другие подсудимые приговорены на резные более короткие сроки тюрьмы. Спустя несколько лет о епископе Евсевии было слышно, что он был в Иркутске, а остальных судьба не известна. В 1937 году Белоусов был арестован в том же Краснодаре, это уже не в первый раз, но вместе с тем и последний, потому что больше он не вернулся и очевидно погиб в заключении, как «враг народа» по примененному к нему модному по тому времени обвинению. Выдающимся защитником не этом процессе был грузин Хинтибидзе Парфен Николаевич, который в частной беседе выразил свое восхищение епископом Евсевием, как человеком исключительного ума и одаренного большими способностями, равного которому он не имел среди своих подзащитных за свою многолетнюю практику. Погиб и Хинтибидзе спустя некоторое время, работая уже в Москве.

По позднейшим дополнительным сведениям архиепископ Евсевий (Рождественский), бывший в начале 20-х годов епископом Ейским, викарием Кубанским, находился в середине 30-х годов в Иркутске.

***

Епископ Феофил, (впоследствии архиепископ) Ново-Торжский, Тверской губ. В Краснодар прибыл в 1926 году. С ним приехал иеромонах Аркадий, его келейный и секретарь. Можно сказать, что Краснодарские храмы предреволюционного и послереволюционного периодов не имели такого архиерея, который с такой любовью относился бы вообще к церковному благолепию, как он. Все архиерейские облечения и митры менялись соответственно праздникам Церкви и каждое из них было исполнено исключительно художественно. Об этом знало НКВД и в момент его ареста, сделав тщательный обыск у него на дому и в церкви забрало 43 облачения и 12 митр. Облачения были потом переделаны швейными мастерскими НКВД на главной улице города, где из них были сшиты летние модные шапочки, так наз. «тюбетейки». Епископ Феофил не проявлял явной непримиримости к власти, редко выступал с проповедями, которые были вне всяких намеков на политику, благодаря чему, быть может, он продержался на Кубанской кафедре приблизительно свыше двух лет, или около этого. Он даже сам прочитал известную декларацию митрополита Сергия в Георгиевской церкви в конце службы перед молебном, чем вызвал немалое смущение в умах и сердцах присутствовавших, но гонение на церковь не стихало и через некоторое время он был арестован. В городе оставалась его мать — 82-летняя старушка, которую добрые люди, семья владельца фаэтона, возившего часто Владыку на службы, — взяла к себе, навсегда дав ей приют. Владыку Феофила, несмотря на его категорические протесты, насильно обстригли, он носил длинные волосы с молодых лет пострижения в монахи. Его дальнейшая судьба покрыта также мраком неизвестности, как и многих других. Во всяком случае больше о нем точных сведений не было слышно. Отец Аркадий, разделил участь своего Владыки и он был взят в одно время с ним.

***

Епископ Памфил (Лясковский), в 1925 г. был в ссылке в г. Яренск, Вологодской губернии. Появился в Краснодаре приблизительно в конце 1933 года. Ему долго местные власти отказывали в установленной регистрации в Городском Совете, без которой священнослужителям не разрешалось служить в храмах. Он обычно находился не облаченным в алтаре и, выходя за всенощной прикладываться к Евангелию, он безмолвно благословлял народ и опять удалялся в алтарь. Наконец, спустя несколько месяцев, ему было разрешено служить. Верующие собрались в большом количестве услышать первое слово от своего Владыки. Владыка, почти весь седой, поучал молящихся духовной мудрости и рекомендовал почаще посещать кладбище, или же чаще думать о неизбежности смерти, так как эти мысли могут человека заставить воздержаться от многих грехов этой земной жизни. Это было первое поучение Владыки.

Окружавшие Владыку некоторые лица были замешаны в принадлежности к органам НКВД. Знали об этом верующие, знал об этом и сам Владыка. Особенно неблагожелательно к нему относился настоятель Георгиевской церкви, который был определенно связан с НКВД. Положение Владыки было тяжелое и становилось, чем дальше, тем тяжелее. Защиты искать было негде, борьба была бессмысленна. Владыку стали переселять из одной квартиры в другую. Наконец, он поселился на квартире у протодиакона, который тоже был подозреваем в связях с НКВД. 23-го января 1935 года владыку Памфила нашли рано утром подвешенным на дереве в саду дома, где он жил последнее время. Обстоятельства, при которых произошло это трагическое событие остались невыясненными, так как власти не производили расследования, а тело его доставили в анатомический театр Кубанского Медицинского Института, где было произведено вскрытие черепной коробки, при чем акт медицинской экспертизы также не был опубликовать. Верующие потребовали, чтобы Владыка был отпет в установленном по его чину порядке. Когда процессия, неся на руках закрытый гроб с телом Владыки, подошла к паперти Георгиевской церкви, появился настоятель о. Максим, который заявил, что такого покойника он не допустит в храм к отпеванию. Однако настойчивые просьбы, сопровождавшиеся угрозами со стороны взволнованных прихожан, взяли верх и гроб был внесен в храм и поставлен при входе, где обычно духовенство выходить на литию. После церковного отпевания процессия направилась на кладбище, где после краткой молитвы тело было предано земле. Так загадочно закончилась жизнь еще одного Архипастыря, которому пришлось взойти на Голгофу служения в Кубанской Епархии в те времена.

Вскоре на смену Владыки Памфила был прислан из Москвы архиепископ Софроний. Владыка Софроний был немедленно близким кругом верующих информирован в какую обстановку он попал, но он и сам близким к нему говорил, что слышал и знал, что у нас происходило. Владыка прослужил совсем сравнительно небольшой срок, и также был после ареста выслан в какие-то неведомые для народа края, так и унеся с собой тайну своего исчезновения. После Владыки Софрония на Кубанскую кафедру архиереев не назначали, а епархия подчинялась непосредственно митрополиту Сергию.

 

Глава 15.
Епископы и церковная жизнь в Туркестане

Вскоре после овладения Семиречьем, большевики убили в городе Верном епископа Пимена, а затем началось гонение на Церковь по всей области. Духовенство было заподозрено в сочувствии белым, и потому везде подвергалось всевозможным преследованиям; одному священнику выкололи глаза, мучимый пастырь молился за своих мучителей …

Место убитого епископа Пимена занял Архиепископ Иннокентий, бывший ранее на американской кафедре, большой знаток не только богословия, но и археологии, истории и музыки.

Преследования товарищей скоро направились против него. Изо дня в день печатались ругательные статьи против Архиепископа в официальной газете «Туркестанская Правда»: какая-то клоака грязной лжи и сплетен не только об Архиепископе, но и вообще по поводу духовенства и Церкви.

Во главе этой компании стал расстриженный священник Ломакин. В 1922 году, когда в России образовалась большевицкая «Живая Церковь», туркестанские верующие решили учредить автокефалию: этим думали избежать тех интриг, которые живоцерковники по заказу большевиков намеренно вносили в Церковь, однако поминание Патриарха производилось на всех службах обязательно.

Подкупом и угрозами большевики склонили худшую часть туркестанского духовенства к образованию «Живой Церкви», и одним из главных деятелей среди прозелитов стал протоиерей Ташкентского кафедрального Собора Малицкий, родственные связи которого сближали его с ЧК.

Как выяснилось из вполне достоверных источников почтенный протоиерей давно уже имел очередной доклад об Архиепископе в Ташкентской ЧК. Но только весной Преосвященный узнал, что протоиерей, которому он доверял более других, оказался доносчиком.

Под разными предлогами большевики неоднократно производили обыск в квартире Владыки и каждый раз бесследно исчезали различные вещи.

Наконец, все эти преследования привели к тому, что Архиепископ вынужден был против воли покинуть Ташкент, причем ему запрещено было возвращаться в Туркестана Он хотел в Москве выяснить положение Церкви, но из Москвы он был выслан в Тамбов. На освободившуюся кафедру был назначен представитель живоцерковников.

В религиозной жизни Туркестана и, в частности, Ташкента, выдающееся значение приобрел один профессор хирургии в Туркестантском университете, который после смерти жены, не оставляя профессуры, принял священство, а впоследствии возведен был в сан епископа. Видный борец с безбожием и обновленчеством, после тюрем и ссылок, он впал в сергианский раскол и сделался активным последователем современной Московской Патриархии.

Долгое время Туркестан служил местом ссылки многих представителей духовенства. Первым был выслан сюда Епископ Новороссийский Сергий, бывший в свое время епископом в Урмии, заподозренный в принадлежности к эсеровской партии. Это бессмысленное обвинение не было даже проверено. Епископ был арестован внезапно ночью, присоединен к партии уголовных преступников и в таком обществе препровожден в Ташкент, а отсюда в Теджен.

Затем в Туркестан были сосланы следующие епископы: Тверской Петр — в Петровск, Суздальский Василий — в Ходжент, Переяславский Дамиан — Пенджиконт, Полоцкий Даниил — туда же, Уфимский Алексий — туда же. Известный московский религиозный деятель священник о. Валентин Свенцицкий — туда же.

Вообще через Самарканд к началу июля 1922 г. проследовало в ссылку 16 духовных лиц. Все эти лица высланы по проискам живоцерковников, которые в борьбе не брезгали никакими средствами. Иногда в большевицкой печати явно обнаруживалось, что живоцерковники нужны большевикам лишь как орудие раскола среди верующих. В «Туркестанской Правде» весною была помещена рецензия на брошюру протоиерея Введенскаго, одного из Московских столпов «Живой Церкви». Критик сочувственно отнесшийся к брошюре протоиерея, наконец, с досадой замечает: «к сожалению Введенский все еще верит во Христа».

В Туркестане, как и везде устраивались потешные религиозные процессии, но, конечно, без желаемого успеха, и даже многие комсомольцы принимали в них участие только по принуждению. В Самарканде перед Пасхою, когда стало известно, что верующие решили оказать сильнейшее сопротивление потешникам, намеревавшимся ворваться в Собор, исполком принужден был охранять Собор часовыми, чтобы предотвратить столкновение.

Позднейшие известия.

В 1929 г. существовал викарий Ташкентский еп. Мелхиседек, который в г. Верном (Алма-Ата). В это время в г. Алма-Ата одна церковь не признавала м. Сергия. Всего в города было 16 церквей, сколько было закрыто или оставалось открытыми неизвестно.

…выписка из бумаги Патриархии от 6 августа 1929г. № 1864

Вопрос о чине приема обновл. Клириков вообще и в частности обновленческих деятелей решен Святейшим Патриархом Тихоном и Патриаршим при нем Синоде в декабре 1923 г. (Постановление № 160 от 7 дек. 1923 г.).

Таинства совершенные в отделении от единства церковного отступившими от Патриаршей Церкви последователями Свердловского (Екатеринбургского) Архиепископа Григория Яцковского и бывшего викария Московской Епархии епископа Можайского Бориса и другими организовавшими ВЦС как запрещенными в священнослужении …

Также недействительны и обращающиеся от этих расколов, если последние крещены в расколе, принимать через таинство Св. Миропомазания; браки заключенные в расколе также навершать церковным благословением и чтением заключительной молитвы «Отец, Сын и Св. Дух».

Умерших в обновленчестве и в указанных расколах не следует хотя бы и по усиленной просьбе родственников, отпевать…

Разрешать только проводы на кладбище с пением «Святый Боже».

Выпись сделал Еп. Герман Алма-Атинский.

1931. 22/ХII.  1932. 4/I.

***

В 1930 г., некоторые из русского духовенства в Синьцзяне, провинции Западного Китая, установили связь с епископом Алмаатинским Германом, от которого через перебежчиков получали ответы на свои запросы. Фотография его подлинного письма здесь приводится. Из Алма-Ата же в то время была получена фотография, на которой епископ изображен со своими сотрудниками.

Епископ Алексей Алма-Атинский остался жив после 1937 года.

По сведениям 1946 г. в Алма-Ата, в последнее время, церковные службы совершали местные и, вероятно, ссыльные, монахини, без священника. Они сами пели и читали. Помещения этих служб были переполнены народом. Советские власти не препятствовали. Священники только наезжали и то тайно. Вероятно, это были еще непокорные Московской патриархии.

 

Глава 16.
Епископат разных областей.

Мелхиседек, митрополит Минский и Белорусский.

Мелхиседек, Митрополит Минский и Белорусский, в миру Михаил Львович Паевский, родом из Городенщины (Белоруссия), бывший епископ Ладожский, викарий Петроградский, прибыл в Минск в 1919 г. епископом Слуцким, викарием Минским. Прекрасный организатор церковной жизни и воспитатель молодежи, которую, несмотря на все гонения и трудности, подготовлял к миссионерской деятельности и стойкой защиты Церкви. Из молодежи обоего пола были подготовлены им кадры церковных чтецов, изучавших псалмы и многие гласовые песнопения на память, ибо, по мнению Владыки, «в условиях ссылки книг не будете иметь, а богослужения тайные и там совершаться будут». Чтобы защитить местную церковь от разгрома, еп. Мелхиседек стал на путь автокефалии, базируяясь не только на национально-белорусских стремлениях, но и на директивах Патриарха Тихона и Митроп. Агафангела о возможности самоуправления в условиях гонения и отрыва от центра. Собором белорусского духовенства и мирян в 1923 г. он был избран митрополитом Белорусскнм и Мннским. Входивший в силу М. Сергий осудил М. Мелхиседека за «отрыв от Матери-Церкви», а большевики сослали его в Красноярск. В конце 1930 г. он был вызван в Москву и сделан членом синода М. Сергия в летней сессии этого года, чем и был скомпрометирован в глазах белорусских националистов. 17 мая 1931 г., облачаясь в алтаре перед службой в одном из московских храмов, он скоропостижно скончался (болезнь легких и сердца). Представители епархии были на его погребении. В свое время он был очень предан патриарху Тихону и в борьбе против обновленчества был стойким и непоколебимым. Его почитали за строгость жизни и вдохновенные богослужения, которые собирали огромные массы народа.

Николай, митрополит Ростовский.

Арестованный совместно с большинством православного духовенства в первый период гонения, Владыка Николай был выслан в полосу среднего Туркестана, в местность носившую название «Голодная степь», вполне оправдывавшую свое прозвище. Сосланные туда, несчастные мученики, не получая почти никакого продовольствия, вынуждены были питаться тем, что произрастало в этой пустынной, бесплодной местности.

По преимуществу мы кормились стеблями какого то сильно колючего, похожего на репейник растения, — разсказывал Владыка.

Болезненно мучительно было срывать его, очищать от мелких, острых колючек, чтобы печь из него род блинчиков. Все наши пальцы и руки были покрыты ссадинами и язвочками. Конечно, на одном этом питании не выдержал бы никто, но находились добрые люди и изредка, тайком снабжали нас бураками (свеклой) и картофелем. Правда, все опухли, еле таскали ноги, но выдержали. Из этого же репейника, смешанного с глиной и песком, мы лепили себе «сарайчики» для жилья».

В 1934 году большинство духовенства было якобы освобождено, в том числе и владыка Николай. Несмотря на неоднократные предупреждения, он снова занял святительскую кафедру в Ростове. В 1938 году был снова арестован, судим и приговорен к расстрелу и приговор был приведен в исполнение.

«Дан залп из ружей по мне, я упал, обливаясь кровью. Дальше не помню ничего. Оказывается, меня сочли убитым, когда я находился лишь в долгом обмороке. Много средств и усилий стоило моим верным духовным чадам вызволить мое тело. И тут обнаружили, что я еще жив. Меня тщательно спрятали, обманув бдительность властей мнимыми похоронами. Лечили, выхаживали и таким образом спасли. По занятию города немцами я вышел из подполья и снова занял митрополичью кафедру в Ростове».

Нееколько глубоких шрамов на шее и верхней части груди мученика Митрополита красноречиво подтверждают все пережитое им.

В 1943 году вместе со своими прихожанами, клиром, в числе 5-ти человек (соборный протоиерей, протодиакон, регент хора и два соборных священника), был вывезен отступающей германской армией в г. Одессу. Остальное духовенство ростовское вывезено не было и, по словам Владыки, ему было сообщено, что при занятии Ростова советскими войсками, восемь наиболее почитаемых, священников были распяты красными на крестах.

Он служил в Одессе и во время проповеди со слезами показывал свои шрамы. Одесса была районом румынской оккупации, и он уехал в Румынию и там был прекрасно принят местным митрополитом и поселился в каком-то монастыре. Ему было тогда лет 70, по другим сведениям 80 или более. Неизвестно, Что с ним случилось при наступлении красной армии. О нем писали во время войны в испанских газетах.

Онуфрий, Епископ Елисаветградский.

Онуфрий, епископ Елисаветградский, управлявший Одесской епархией в 1926 году, в миру Антоний Максимович Гагалюк, окончил Петербургскую Духовную Академию. Небольшие подробности о начале его епископского служения (1922-24 гг.) относятся к г. Кривой Рог, Херсонской губ., куда он сначала приезжал архимандритом, а потом стал здесь первым епископом. Кафедру имел в церкви Св. Николая, которая впоследствии (в 1930-31 г.) была разрушена, как и Вознесенская (в 1928 г.). Покровская оставалась, но там позже сделали склад зерна, как и в молитвенном доме у станции Карнаватка. В недолгое его служение в Кривом Роге было «торжество православия». Старые, молодые и совсем малые наполняли церковь до отказа, где он служил. Приезжали из соседних деревень и простаивали долгие службы. Многие из молодежи забыли всякие развлечения, кино, танцы, и многих его влияние удержало в дальнейшем, несмотря на окружение и агитацию, от безбожия и комсомола. Летом 1924 г. его арестовали. Когда прошел слух об его отъезде, народ бросился на станцию. Вся станция была оцеплена милицией и на перрон никого не пустили. Массы людей облепили железнодорожную насыпь перед полотном дороги. Поезд отошел от станции и еще медленно проходил перед ними. Владыка Онуфрий стоял у окна с решеткой и благословлял народ. Не поддается описанию происшедшее: в великом горе люди падали ниц, отдавая последний поклон своему архипастырю. Слезы всех и громкий плач создавали единый общий вопль, который стоял над осиротелой толпою до тех пор, пока поезд не скрылся из вида. Через год епископ Онуфрий был Елисаветградским. В 1927 г. был снова арестован. Был в ссылке в Красноярске. Был будто бы снова на кафедре в Курске. Он был ревностным деятелем по ликвидации обновленчества в Одесской области. Подчинившись м. Сергию, был назначен им в Старый Оскол, где был снова арестован и отправлен куда-то на Урал. В 1938 г. были сообщения о его смерти, о расстреле якобы при попытке бегства, но точно об этом неизвестно.

***

Епископ Иларион, викарий Смоленский (в миру сын петроградск. протоиерея — Бельский) род. около 1896-8 гг., прозван на Соловках в 1929 г. (приговорен к 5 годам) «маленьким Иларионом» (в отличие от архиеп. Илариона (Троицкаго), также бывшего на Соловках); «запретник» («Запретниками» в Соловецк. Концлагере назывались такие заключенные, которым запрещались работы по специальности, работы в канцеляриях и вообще какие-либо облегченные работы. «Запретники, обычно имеющие 10-летний срок заключения, должны были весь свой срок работать исключительно только на тяжелых физических работах). В сентябре 1931 г. переведен с архиепископом Серафимом Угличским и Пахомием Черниговским на Беломорстрой, где встретил их этап на Май-Губе свидетель, работавший привратником лагеря, затем конюхом. По окончании срока, с 1935 г. находился в Чебоксарах. — Самый непримиримый враг декларации митроп. Сергия 1927 г.; он отрицал совершаемые сергианами таинства и вторично крестил младенцев и венчал уже венчанных в «советской» церкви. Арестован в конце 1937 г. и расстрелян.

Архиепископ Фаддей, бывший несколько лет епископом Житомирским и Волынским, был выслан в Саратов и Святейшим Патриархом назначен Саратовским. При проезде через Москву, во время краткого пребывания там возведен в сан архиепископа самим Святейшим. Из Саратова архиеп. Фаддей был переведен уже м. Сергием в Астрахань, где пробыл несколько лет. Не выдержал жаркого климата и был переведен в Калинин (бывш. Тверь), где и прожил до конца своей жизни, преследуемый митрополитом Сергием, который даже не нашел нужным возвести его в сан митрополита, но обожаемый верующими. Кончил свою жизнь в Тверской тюрьме в 1937 г. во время ежовского гонения на Церковь. Пробыл в тюрьме несколько месяцев в самых ужасных условиях.

В 1936 г. Архиепископ Варфоломей (Ремов) был арестован в Москве из Высоко-Петровского монастыря. Он был предан своим учеником иеромонахом Алексеем, впоследствии поставленным во епископа, викария Московскаго, а в 1939 г. — епископом Кишиневским. Предательство это заключалось в следующем: Владыка Варфоломей организовал тайную академию, после закрытия Троице-Сергиевой Лавры. В числе учеников был и предатель Алексий. По свидетельству уцелевшего одного из учеников, Алексий выдал ГПУ архиепископа вместе с учащимися, которые почти все пострадали. Каково было отношение москвичей к предателю Алексию показывает то, что когда кто-нибудь незнакомый приходил в храм Знамения в Путниках, то прихожане предупреждали — ни в коем случае не встречаться с епископом Алексием, зная, его, как осведомителя. Епископ Варфоломей расстрелян 26 июня 1936 г. (См. т. I. гл. 20).

Епископ Иоасаф Чистопольский (в миру Иван Удалов из Уфы), пострижен епископ. Антонием Храповицким, настоятель Спасского монастыря в Казани, хиротонисан в 1920., арестован в 1922 г. по проискам обновленцев в Енисейской ссылке е 1922-25 гг., а затем жил в Москве, по возвращении в Казань не признал митрополита Сергия и на предложение признавшего м. Сергия и правившего до его возвращения епископа Варсонофия Спасского (см. ниже) помолиться вместе, ответил: — «Нет, молись без меня за советскую власть», на что получил ответ:— «да не я, а дьякон за нее молится». С 1929 по 1936 г. в Сибирском концлагере был мучим, несколько раз брит, годами возил на себе тачки с углем в рудниках Араличева (Кузнецкий басейн); по возвращении в Казань возглавлял в 1936-37 г. потаенную «Тихоновскую Церковь» в 14 человек (в том числе протоиерей и три монахини), жил на окраине с престарелой 80-лет-ней матерью. 13-го декабря 1937 г. арестован ночью у ложа умиравшей матери и исчез. Весной его видели в Сызранской пересыльной тюрьме.

Епископ Варсонофий Спасский (в миру Александр Лузин) р. в 1891 г. архим. с 1916 г., защитил в 1920 г. магист. диссертацию «Нравственная природа Православия в отличие от латино-протестанства», хиротон. в 1922 г., арестован тогда же, в ссылке в Туруханском крае в 1922-25 г., в Нарымском крае в 1928-1931 г., по возвращении правил епархией меньше года и в 1932 г. приговорен к 10 годам концлагеря, отбывал его на Беломорстрое, потом по лагерям Карелии, в 1942 г. еще был в заключении. Несмотря на принадлежность к иерархии, признавшей митроп. Сергия после 1927 года, нигде теперь в «патриаршем» епископате не значится.

Архиепископ Никодим (Кротков), Симферопольский, был схвачен большевиками в 1922 году и посажен в тюрьму. Рабочие и население г. Симферополя испросили разрешение отпустить Владыку ко дню Преображения Господня, и он служил в Преображенской церкви на Старом Кладбище и на другой день в Кафедральном Соборе и рукоположил в сан священника лицо, которое дает эти сведения о нем. Вслед за этим он снова был брошен в тюрьму. В ноябре месяце 1922 г. он был судим Симферопольским трибуналом и приговорен к тюремному заключению. Был отправлен в Нижний Новгород, по дороге заболел сыпным тифом и пролежал в тюремной больнице, откуда был сослан на какой-то пустынный островок Каспийского моря. Он был Костромским. В конце 1936 года был снова арестован и сослан в Кадалакшу, где не вынеся тяжких лишений, живя в юрте, вскоре скончался.

Епископ Николай, викарий Царицынской епархии. Одно время проживал на покое в Киеве. В 1933 г. он был арестован и сидел в предварительном специальном корпусе (спецкорпус), куда был посажен вместе с схиархиереем Антонием. Затем их вскоре разделили и он был увезен в Россию, где в одной из тюрем скончался. Он был необыкновенно добрый человек. Делился в тюрьме со всеми последним куском хлеба.

Епископ Павел (Кратиров), Ново-Московский. Около 1933-35 гг. арестован и был в Харькове без права выезда, потом за отвержение декларации митроп. Сергия был посажен в Харьковскую тюрьму, где и скончался. Им написаны в подпольной церковной литературе Советской России от февраля и мая 1928 года два больших письма-послания без определенного адреса под такими заглавиями: «Наши критические замечания по поводу второго послания митрополита Сергия» и «О модернизированной Церкви или о Сергиевском Православии», и др.

Павлин, Епископ Рыльский, Курской Епархии, в миру Иоанн Косьмич Крошечкин, из крестьян Самарской губернии, окончил Московскую Духовную Академию, прекрасный проповедник, певец, добрейший, милостивый, чутко отзывающейся к людскому горю. После тюремного заключения проживал в Курске. В 1925 г. был вновь арестован и после тюрьмы прибыл в Рыльск, откуда был отправлен обратно в Курск. В 1927 г. снова арестован и отправлен в Москву, в Бутырскую тюрьму. Судьба его неизвестна.

***

Епископы Герман (Ряшенцев) и Серапион, Архиепископ Феодор, б. ректор Московской Духовной Академии, вместе с архидиаконом своим Ананией, жили в 1935 г., как сосланные недалеко от г. Усть-Сысольска (Зырянский край, обл. Коми). В один день все они были арестованы, вывезены из города и замучены.

Архиепископ Никодим, Семиреченский, умер или расстрелян в ссылке в 1933г.

Епископ Фотий (Пурлевский), Семипалатинске, расстрелян в 1933 г. (Брат епископа Никона, расстрелянного в 1938 г. См. т. I гл. 20).

Епископ Платон (Руднев), б. вик. московский, расстрелян в 1933 г. (См. в списке Соловецких епископов, т. 1 гл. 19).

Епископ Даниил (Троицкий) умер в Брянской тюрьме около 1935 г. (Брат Архиепископа Илариона, умершего в тюрьме 15 дек. 1929 г. См. т. I. гл. 12).

Архиепископ Серафим, Смоленский и Доргобужский, в 1936 г. арестован и исчез бесследно.

Архиепископ Герман и 4 священника, с ним архимандрит Афиноген, в лагере Акмолинской области Караганде, объявлены умершими «от тифа» в одну ночь.

Епископ Борис (Шипулин), вик. Каменец-Подольский, расстрелян около 1938 г.

Епископ Лев (Черепанов) умер или расстрелян в ссылке в Казалинске около 1937 г.

Епископ Петр (Шибков), б. настоятель Симоновского монастыря, исчез бесследно в 1937 г.

Расстреляны в 1937 г.:

Архиепископ Прокопий (Титов), б. Херсонский. Был судим в Одессе в начале 20г., потом на Соловках, также в Томске, также в Камышине. Им было написано послание против деклар. м. Сергия, где расстрелян неизвестно.

Архиепископ Ювеналий (Машковский), б. Курский.

Епископ Глеб (Покровский), Пермский, б. Михайловский.

Епископ Игнатий (Садковский), б. Белевский.

Епископ Митрофан (Гринев), б. Аксайский.

Епископ Павел (Введенский), б. Сердобский.

Архиепископ Серафим (Протопопов), Бакинский, б. Колпинский.

Архиепископ Софроний (Арефьев), б. Якутский (Перечисленные восемь имен состоят в списке Соловецких заключенных, судьба которых ранее была неизвестна. См. т. I. гл. 12).

Архиепископ Андрей (Ухтомский), расстрелян в Ярославском изоляторе.

Епископ Амфилохий, викарий Енисейский, известен был в Сибири в 1934 г. как обличитель деяний м. Сергия в связи с декларацией его 1927 г. Пользовался любовью народа, как истинный пастырь.

Архиепископ Гурий (Степанов), б. Алатырский, вик. Нижегородской епархии хиротонисан в 1918 г., автор трудов по буддизму и доцент по этой кафедре в Казанской Духовной Академии, был почти беспрерывно в заключении с 1918-19 гг. В Соловках — 1926-27 гг. Расстрелян в 1937 г.

Архиепископ Стефан (Зисмеровский), Вологодский.

Архиепископ Серафим (Александров), б. Тверской.

Архиепископ Николай (Добронравов).

Архиепископ Иннокентий, б. Клинский.

Епископ Венедикт, сосланный на 10 лет.

Епископ Феофан (Еланский), викарий Нижегородский, дважды бывший на Соловках.

Епископ Амвросий (Либинский), викарий Петроградский.

Епископ Алексий в Семипалатинске.

Епископ Рафаил в Семипалатинске.

Епископ Иоасаф.

Епископ Иов.

Епископ Антоний.

Епископ Тихон (Шарапов).

Епископ Тарасий (Хоров).

 

Глава 17.
Протоиерей о. Алексей Ставровский.

«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Иоан. Xv, 13).

Митрофорный протоиерей Алексей Андреевич Ставровский родился 2 марта 1834 г. в селе Сижна, Гдовского уезда, С. Петербургской губ. Происходил из древней русской духовной семьи. Окончил в 1861 г. С. Петербургскую Духовную Академию с ученой степенью кандидата богословия. Один год учительствовал в Александро-Невском духовном училище и в 1862 г. был рукоположен в иереи. За все время своей долгой священнической службы прот. Ставровский служил только в двух церквах. Сначала в Петропавловской церкви Военного Клинического госпиталя, а с 1896 г. по день своей кончины настоятелем С. Петербургского Адмиралтейского собора. (Его перу принадлежит труд: «Санкт Петербургский Адмиралтейский Собор во имя Св. Спиридона Тримифунтского Чудотворца». История и описание Собора. В двух частях. СПБ. 1906 г). Кроме настоятельства покойный протоиерей был законоучителем в ряде школ, членом бесчисленных комиссий и благочинным с. петербургских морских церквей с 1896 г. до дня своей кончины. За свою выдающуюся деятельность имел не только все духовные награды до митры включительно (последнюю еще в конце прошлого века), но и светские, включая орден св. Александра Невского и св. Владимира 2-й степени. Он был также одним из тех 300 человек, которые в день трехсотлетия царствования Дома Романовых имели счастье представляться Государю и в память сего получить переходящий в род по старшей линии нагрудный романовский знак. Еще в прошлом веке о. Ставровскому со всеми его детьми было даровано потомственное дворянство. Наконец, после отъезда протопресвитера Г. Шавельского на Юг России, Святейший Патриарх Тихон назначил его исп. д. протопресвитера военного и морского духовенства, в каковой должности он и принял мученическую кончину.

Все эти биографические данные особенно характерны потому, что свидетельствуют, что все земные почести, которые столь редко достигались духовенством, не повлияли на прекрасный духовный облик, который со всей силой выявился в удивительной кончине этого мученика за веру.

Нижеприводимые сведения о кончине старца (ему во время расстрела было 84 года) получены были его внуком сначала от протопресвитера о. Г. Шавельскаго, а затем от служащего канцелярии Протопресвитера Военно-Морского духовенства, прибывшего на Юг России и сообщившего, как свидетель, подробности о кончине прот. Ставровскаго. Кроме того, все эти же сведения подтвердил и петербургский протоиерей о. Солодовников, попавший в конце 20-х годов в Париж. Последний свидетельствовал, что память о покойном до того времени свято чтилась среди верующих Петербурга.

Поздним летом 1918 года, вскоре после убийства Урицкого, о. Алексей был арестован в качестве заложника и вместе с группой арестованных сначала содержался в одной из тюрем Петербурга, а затем был переведен в Кронштадт. Во время своего заключения он сохранил удивительную бодрость духа, утешал сотоварищей по узам и даже каким то образом причащал их Св. Таин. Вскоре после перевода заключенных в Кронштадт они были выведены из тюрьмы, построены в ряд, и им было объявлено, что в виде репрессии за убийство Урицкого, каждый десятый из них будет расстрелян, а остальные освобождены. О. Алексей стоял девятым и ему улыбалась свобода. Но он избрал лучшее. Десятым стоял молодой священник. Обратившись к нему, о. Алексей сказал ему приблизительно следующее: «я уже стар, мне недолго осталось жить; в жизни я получил все, что было можно; жена моя старуха, дети мои все на ногах; иди себе с Богом, а я стану на твое место». И, сказав это, он встал на место молодого священника и был расстрелян.

Дата его смерти точно неизвестна, но вероятно это было в конце сентября или в октябре 1918 года. Место погребения тоже неизвестно, — вероятнее всего, воды Финского залива.

Освобожденный священник счел первым своим долгом явиться в Управление протопресвитера и сообщить о случившемся. Чиновник, дававший впоследствии показания о. Г. Шавельскому и рассказавший внуку почившего об этом, лично слышал рассказ выпущенного на волю иерея. Однако, по Божию произволению, и этот молодой священник скоро снова был задержан и расстрелян. Имя его, к сожалению, забыто внуком, хотя и сообщено было ему чиновником. Отпевание (заочное) о. Алексия было торжественно совершено в Адмиралтейском соборе будущим мучеником митрополитом Вениамином с сонмом петербургского духовенства.

Вот все, что известно об этом событии. Дивимся благодати Божией, которая дала такому старцу столько духовной силы пойти на вольное заклание и в смерти своей уподобиться Пастыреначальнику Господу Иисусу Христу.

 

Глава 18.
Исповедник о. Феодор Андреев.

В широких кругах катакомбной Церкви большим уважением пользовалось имя молодого священника о. Феодора Константиновича Андреева, скончавшегося в Петрограде весной 1929 г. от скоротечной чахотки. Его по праву можно отнести к лику «почитаемых усопших».

Молодой профессор Феодор Константинович, белокурый, высокий и худой, впервые приобрел известность в «Доме Ученых», выступая в 1921-22 г. с докладами на философские темы в строго православном духе. Тогда еще можно было, хотя бы замаскировано, под видом философии, утверждать в вере малодушную, ущемленную революцией интеллигенцию. Помнится блестящий его доклад «Происхождение Зла». Но в то же время он тонко, умно и тактично опровергал униатского Экзарха о. Леонида Федорова и талантливую — Ю. Н. Данзас, до своего ареста в 1922 г. проповедовавших среди профессуры унию с Римом, как единственный путь духовного и политического возрождения России. Благодаря Феодору Константиновичу из всего научного мира приняли унию лишь молодая научная работница Пруссак и поэт Дмитрий Александрович Крючков, псаломщик церкви св. Пантелеймона. Трагична их судьба. Пруссак была арестована в 1923 г. и еще до конца следствия сошла с ума, а Д. А. Крючков провел 9 лет в заключении: 1924-25 гг. — в одиночном заключении Александровского Централа в Забайкалье; 1925-28 гг. — в Иркутском изоляторе и 1928-1933 гг. в Кузнецких концлагерях на рудниках Араличева и Осиновки. Освобожденный в 1933 г. он поселился в Ярославле и в 1936 г. приговорен снова к 15 годам заключения.

В 1924 г. Феодор Константинович принял сан священства и назначен младшим священником Сергиевскаго, б. всей артиллерии, Собора. Молодой пастырь выделялся аскетизмом, строгой жизнью и строгостью исповеди. К нему потом ходили сотни петроградцев на исповедь; но многих он не допускал к причастию. Нам известны случаи, когда он не допустил к причастию вдову профессора Военно-Медицинской Академии за посещение антирелигиозного спектакля в театре. Другой прихожанке предложил либо венчаться в церкви, либо отказаться от многолетнего сожительства с одним профессором, без чего не допустил ее к причастию.

Его проповеди производили сильное впечатление. Слава молодого пастыря росла. Летом 1927 года настал час испытания всему духовенству.

Митрополит Серафим (Чичагов), все викарии, кроме Епископа Димитрия Гдовского (Любимова) и Сергия Нарвского пошли за митрополитом Сергием по пути компромисса; среди них и оба митрофорных протоиерея Сергиевского Собора: Настоятель о. Иоанн Морев и о. Василий Запольский.

Пришлось молодому о. Феодору покинуть свой первый храм и перейти в Собор Воскресения на Крови, где собралось непризнавшее митр. Сергия духовенство: настоятель прот. о. Василий Верюжский, прот. Сергий Тихомиров, прот. о. Александр Тихомиров, свящ. Николай Прозоров, свящ. Никифор Стрельников, прот. о. Викторин Добронравов и др. Осенью 1928 г. о. Феодор был арестован. Неведомы нам условия его заключения; но вскоре у него кровь хлынула горлом. Тюремные врачи установили туберкулез горла и экссудативный плеврит. На очередном допросе ему предложили свободу, если он поддержит митрополита Сергия. Следователь Макаров рисовал перед исхудалым, полуживым пастырем «прелести» процветания Церкви, признанной коммунистической властью и пользующейся правами юридического лица.

—-«Не надо нам ваших советских прав, оставьте нам святое наше бесправие» — ответил о. Феодор.

Когда тюремные врачи определили, что ему осталось не больше месяца жизни, ГПУ сделало красивый жест: его отпустили домой без всякого приговора. Вернувшись, он слег. Кровь неоднократно шла горлом, но слабым голосом он увещевал посетителей быть верными Церкви Христовой и своему Архипастырю Митрополиту Иосифу Петроградскому (Петровых), находившемуся в ссылке и впоследствии в 1936 г. расстрелянному.

В апреле 1929 г. скончался о. Феодор и его похороны явились последней в Петрограде картиной служения будущих мучеников и исповедников.

У гроба его собрались Епископ Димитрий (расстрелян в 1938 г.), прот. Сергей Тихомиров и о. Николай Прозоров (расстреляны в августе 1930 г.), юный псаломщик Карцев, сын директора Морского Корпуса (расстрелянный в 1931 г.), и огромное количество пастырей и мирян.

(По словам известного проф. СПБ Дух. Академии А. И. Бриллиантова (умер от дизентерии во время этапа, направляясь в концлагерь «Свирь-лаг», в июле 1930 г.), на похоронах о. Феодора Андреева было много тысяч народа; «со времени похорон Достоевского не было таких похорон»).

Имя о. Феодора Андреева благоговейно произносили в молитве верующие петроградские пастыри и миряне и в Соловках и на Беломорканале, в рудниках, Кузбассе, в степях Казахстана и в снегах далекой Колымы.

Дополнительные сведения о проф. прот. о. Феодоре Андрееве сообщил его друг проф. И. М. Андреев. Приводим эти сведения.

Феодор Константинович Андреев происходил из купеческой семьи. Родился он в 1888 г. По окончании среднего образования он поступил в СПБ Институт Гражданских Инженеров, но с 4-го курса ушел и перешел в Московскую Духовную Академию, которую и окончил. Затем он получил профессорскую кафедру в Московской Духовной Академии («Систематической философии и логики», приняв ее от известного богослова и проф. о. Павла Флоренского).

В 1821-22 гг. прот. Ф. К. Андреев, переселившийся в Петроград, изредка выступал с докладами или, чаще, в прениях по докладам в «Доме Ученых» и в «Доме Литераторов». Особенно ярко было его выступление в «Доме Ученых» в прениях после доклада проф. Н. О. Лосскаго, в 1921 г. «О природе сатанинской», когда молодой профессор, с огромным пафосом и обширной эрудицией, раскритиковал маститого философа Лосскаго, прочитав как бы контр-доклад на тему «Происхождение зла».

После расстрела академика Н. И. Лазаревскаго, бывшего директора «Дома Ученых», главой этого «Дома» стала Юлия Николаевна Данзас. Бывшая фрейлина Императрицы, доктор Всеобщей Истории Сорбонны, Ю. Н. Данзас в это время стала обнаруживать склонность к католичеству и проповедовать унию с Римом, как единственный путь для спасения России. Тонкая и глубокая критика католицизма, неустанно проводимая проф. Ф. К. Андреевым, совершенно парализовала влияние Ю. Н. Данзас. В 1922 г. Данзас была арестована и выслана сначала в Иркутск, а затем в Соловки. После освобождения, в 1930-х годах, ей удалось эмигрировать в Италию, где она за несколько лет до своей смерти приняла католичество.

В 1924 г. проф. Ф. К. Андреев принял сан священства и был назначен младшим священником Сергиевскаго, бывш. всей артиллерии Собора, где настоятелем был митрофорный протоиерей о. Иоанн Морев. (Сергиевский собор находился на углу Литейного пер. и Сергиевской улицы. Ныне он разрушен и на его месте выстроен огромный дом ГПУ).

В 1927 г. о. Феодор Андреев был возведен в сан протоиерея.

Отец Феодор Андреев прославился своими замечательными проповедями, слушать которые собиралось так много народа, что огромный Собор не мог вместить всех желающих услышать вдохновенное православное слово. Среди слушателей было много профессоров и студентов Военно-Медицинской Академии и Университета и научных сотрудников Академии Наук, которые постепенно стали становиться духовными чадами о. Феодора.

Лето 1924 г. о. Феодор с женой и двумя младенцами-близнецами (Аней и Машей) проводил в Царек. Селе, называвшемся тогда Детск. Селом, недалеко от Санатории Дома Ученых КУБУ (комиссии улучшения быта ученых. В этой санатории в то время находился и я вместе со своим учителем и другом проф. С. А. Аскольдовым. Последний и познакомил меня с о. Феодором. Большинство из находившихся в этой Санатории были уже духовными чадами о. Феодора. В садик дачи, где жил о. Феодор, часто ходили академики, профессора Университета, Консерватории и другие научные работники. Обычно о. Феодор сам возился и нянчился со своими малютками, а когда они спали, то в саду происходили беседы на духовные и философские темы. Следует отметить, что в это время о. Феодор начал расходиться все более и более со своим бывшим профессором и другом о. Павлом Флоренским, находя его недостаточно православным и даже находящимся в тонкой прелести. В это же время о. Феодор, наобор